— Вы с «Тахмасиба»? — тихо спросил он, приветливо кивая.
— Да, — сказал Юра.
— Здравствуйте, — сказал человек, протягивая руку. — Меня зовут Кравец. Анатолий. Вы будете у нас работать?
— Нет, что вы, — сказал Юра. — Я так, проездом.
— Ах, проездом? — сказал Кравец. Он все еще держал Юрину руку. Ладонь у него была сухая и горячая.
— Юрий Бородин, — сказал Юра.
— Очень приятно, — сказал Кравец и отпустил Юрину руку.
— Я вакуум-сварщик, — пояснил Юра. — Меня везут на Рею.
— Как интересно, — сказал Кравец. — Скажите, Юра, Владимир Сергеевич действительно приехал сюда инспектировать?
— Не могу вам сказать, — сказал Юра. — Не знаю.
— Ну конечно, откуда вам знать? — подхватил Кравец. — Тут у нас, знаете, распространился вдруг этот странный слух... Вы давно знакомы с Владимиром Сергеевичем?
— Скоро месяц, — отметил Юра не без важности.
— А я его знаю больше, — сказал Кравец. — Я у него учился. — Он вдруг спохватился. — Что же мы тут стоим? Заходите.
Юра шагнул в люк. Это была, по-видимому, вычислительная лаборатория. Вдоль стен тянулись прозрачные стеллажи электронной машины. Посередине стоял матово-белый пульт и большой стол, заваленный бумагами и схемами. На столе стояло несколько небольших электрических машин для ручных вычислений.
— Это наш мозг, — сказал Кравец. — Присаживайтесь.
Юра остался стоять, с любопытством осматриваясь.
— На «Тахмасибе» тоже такая же машина, — сказал он. — Только поменьше.
— Сейчас все наблюдают, — сказал Кравец. — Видите, никого нет. У нас вообще очень много наблюдают. Очень много работают. Время летит совершенно незаметно. Иногда такие ссоры бывают из-за работы... — Кравец махнул рукой и засмеялся. — Наши астрофизики совсем рассорились. У каждого своя идея и каждый другого — дураком. Объясняются через меня.
Юра вспомнил: «Дайте мне отбарабанить три года и провалитесь». Кравец выжидательно смотрел на него.
— Что ж, — сказал Юра, глядя в сторону. — Бывает.
— Постороннему человеку, — сказал Кравец, — может показаться, что у нас здесь невыносимо скучно. Да так это и есть — для постороннего. Нас здесь мало, все мы очень заняты, директор наш, Владислав Кимович, очень хороший человек, но он тоже очень занят. Вот мы и сидим круглыми сутками каждый со своей работой. — Он снова выжидательно посмотрел на Юру.
Юра вежливо сказал:
— Да, конечно, чем тут еще заниматься. Космос ведь для работы, а не для развлечений. Правда, у вас здесь действительно пустовато немножко. Я тут прошелся по коридорам — никого нет, тихо, только где-то гитара играет. Печально-печально.
— А, — сказал Кравец, улыбаясь, — это наш Дитц думает.
Люк отворился, и в лабораторию неловко протиснулась маленькая девушка с большой охапкой бумаг. Она плечом затворила люк и посмотрела на Юру. Наверное, она только что проснулась — глаза у нее были слегка припухшие.
— Здравствуйте, — сказал Юра.
Девушка беззвучно шевельнула губами и тихонько прошла к столу. Кравец сказал:
— Это Зина Шатрова. А это Юрий Бородин, Зиночка, приехал вместе с Юрковским.
Девушка кивнула, не поднимая глаз. Наступило неловкое молчание. Юра старался сообразить, почему вот уже второй человек на обсерватории относится к нему как-то странно. Он взглянул на Кравца. Кравец, прикусив губу, прищурившись, смотрел на Зину. Зина молча перебирала листки. Потом придвинула к себе электрическую машину и принялась считать, звонко щелкая цифровыми клавишами. Кравец сказал:
— Ну что ж, Юра, хотите...
Его прервало мягкое пение радиофонного вызова. Он поспешно вытащил из кармана радиофон.
— Слушаю.
— Анатолий? — спросил густой голос.
— Да, я, Владислав Кимович.
— Анатолий, навести, пожалуйста, Базанова. Немедленно. Он в библиотеке.
Кравец покосился на Юру.
— У меня... — начал он.
Голос в радиофоне стал вдруг далеким.
— А вот и вы, Владимир Сергеевич... У меня все готово.
Послышались частые гудки отбоя. Кравец засунул радиофон в карман и стал смотреть по очереди на Юру и на Зину.
— Мне придется уйти, — сказал он. — Зина, будь добра, покажи нашему гостю обсерваторию. Он хороший друг Владимира Сергеевича, надо его принять получше.
— Хорошо, — едва слышно сказала девушка. Кравец вышел. Зина встала и, по-прежнему не поднимая глаз, сказала: — Что бы вы хотели посмотреть?
— Что я хотел бы посмотреть? — сказал Юра задумчиво. Он все время смотрел на Зину. У нее было милое и какое-то безнадежно усталое лицо. Юра вдруг почувствовал, что у него подкатил ком к горлу. — Ничего я не хочу смотреть, — сердито сказал он. — Работайте себе, пожалуйста.
— Хорошо, — беззвучно сказала Зина и снова села.
Юра, искоса поглядывая на нее, подошел к пульту и уставился на мигающие огоньки. Зина прилежно работала. О чем она думает? И что все это вообще значит? Юра инстинктивно чувствовал, что все это должно означать что-то нехорошее. Он испытывал настоятельную потребность во что-то вмешаться, кому-то помочь. Никогда он еще не видел, чтобы такая милая девушка была так печальна и молчалива. Было очень тихо, только откуда-то доносились еле слышные утомляюще-печальные переборы гитары.
— А это что? — громко спросил Юра и ткнул пальцем наугад в одну из мигающих ламп. Зина вздрогнула и подняла голову.
— Это? — сказала она. В первый раз она подняла на него глаза. У нее были необыкновенно синие большие глаза. Юра с испугом посмотрел на лампу. Сморозил я что-то, подумал он. Затем, разозлившись, сказал:
— Да, вот эта лампа.
Зина все еще смотрела на него.
— Скажите, — спросила она, — вы будете работать у нас?
— Да нет же, — сказал Юра и прижал к груди руки. — Не буду я у вас работать. Я вакуум-сварщик. Я здесь проездом. Я спешу на Рею. Не на ту рею, на которой вешают пиратов, а на спутник Сатурна. Соседями будем. И никакой я не любимчик.
— Вакуум-сварщик? — переспросила она и провела ладонью по лицу. — Почему вакуум-сварщик?
— А почему бы нет? — сказал Юра. Он чувствовал, что это имеет огромное значение и очень хорошо для этой милой печальной девушки, что он именно вакуум-сварщик, а не кто-то другой. Никогда он еще не радовался тому, что он вакуум-сварщик.
— Простите, — сказала девушка. — Я вас спутала.
— С кем?
— Не знаю. Я думала... Не знаю. Это не важно.
И вдруг она заплакала. Она уронила голову на стол, на кипу исписанных листков, жирно перечеркнутых красным карандашом, и заплакала во весь голос, как плачут маленькие дети. Юра остолбенело стоял, открывая и закрывая рот.
— Погодите! — закричал он в ужасе. — Постойте! Да погодите же, не надо, я вас прошу!
Он с разбегу перепрыгнул через стол, сбросив какие-то папки, и схватил девушку за плечи.
— Что же это такое? — сказал он в отчаянии. — Кто вас так?
Девушка отпихнула его локтем, и он отступил, опустив руки. Она все плакала, только уже не в голос, а просто всхлипывая. Тогда он грозно сказал:
— Прекратите реветь! Какой срам!
Она остановилась и подняла голову. Лицо у нее было мокрое и жалкое, глаза припухли еще больше.
— Вам бы... так... — проговорила она. Он достал носовой платок и положил ей на мокрую ладонь. Она стала вытирать щеки. — Опять глаза красные будут, — сказала она почти спокойно. — Опять он за обедом будет спрашивать: «В чем дело, Зинаида? Когда же кончатся ваши эмоции?»
— Кто он? — спросил Юра. — Кравец? Так я ему пойду и сейчас морду набью, хотите?
Она сложила платок и попыталась улыбнуться.
— Что Кравец? — сказала она. — Кравец — это холуйчик. Такая же бездарь, как я.
Юра нашарил ногой стул и сел.
— Ну? — сказал он.
— Слушайте, — сказала она. — Вы правда вакуум-сварщик?
— Правда, — сказал Юра. — Только пожалуйста не ревите. В первый раз вижу человека, который плачет при виде вакуум-сварщика.
Она уже улыбалась. Затем она снова насторожилась.
— А почему же вы друг Юрковского?
Юра озадаченно на нее посмотрел.
— Ну... друг — это сильно сказано. Просто мы случайно попали на один корабль. — Она внимательно смотрела на него. — А что? — сказал он. — Это нехорошо, когда вакуум-сварщик дружит с Юрковским?
Она не ответила. Юра лихорадочно соображал. Она отложила платок и взялась за свои листки. Листки были исписаны мелким красивым почерком. Там было много сложных замысловатых формул. И все это было жирно, крест-накрест перечеркнуто красным карандашом.
— Кто это вам начеркал? — спросил Юра.
Она прикрыла листки ладонью.
— Не надо смотреть, — попросила она. — Это все ерунда. Так у меня всегда.
— Не получается что-нибудь? — сочувственно спросил Юра.
— У меня ничего не получается, — едва слышно сказала она. — Меня, наверное, скоро отправят на Землю. Шершню нужны настоящие работники.
— Кому? — спросил Юра.
— Директору. А у меня здесь одни глупости выходят. Он правильно рассуждает. Незачем здесь держать бездарей, вроде меня. Он мне уже два предупреждения сделал. Спасибо еще, что хоть сразу на Землю не вернул. От стыда бы сгорела.
— Это что — директор? — спросил Юра.
Она кивнула.
— И поделиться не с кем. Базанов вообще всех ненавидит, а эти два дурака вообразили невесть что, перессорились и теперь ни со мной, ни друг с другом не разговаривают.
Ну и обстановочка, подумал Юра.
— А Кравец? — спросил он.
— Кравец — холуйчик, — равнодушно сказала она. — Ему на все наплевать.
— Знаете что, — сказал Юра. — Я здесь ничего не знаю. Вот кто все знает, так это Жилин. Пойдемте к Жилину, расскажите ему все.
— К какому Жилину? — спросила она устало.
— К Ване Жилину. Это борт-инженер. Он очень хороший человек.
— Зачем? — сказала она. — Мне он все равно не поможет. Лучше от этого не станет, а хуже — может быть. Лучше вообще помалкивать. У нас всякие разговоры к хорошему не приводят. И без того полно слухов и сплетен. — Она вдруг повернулась к Юре. — Вы, пожалуйста, никому не рассказывайте, что я здесь ревела. А то опять начнутся всякие укоризненные замечания. — Она помолчала. — А правда, что Юрковский привез на обсерваторию своего протеже?