Категория лжи неоднократно была предметом философских размышлений. Философ и теолог раннего Средневековья св. Августина Гиппонского (354–430) так определил ложь:
«Ложь есть любое высказывание, произнесенное с желанием ввести в заблуждение»[199].
По мысли этого определения, сущностью лжи является желание ввести в заблуждение. Это означает, что имеем ли мы дело в данном случае с ложью или нет, в конечном итоге решает чья-то конкретная воля, желание ввести кого-то в заблуждение, а не обязательно сам факт введения кого-то в заблуждение. Однако наряду с этой дефиницией, мы находим в письмах Августина еще одно определение:
«Ложь — это неверное обозначение (falsa signification), употребленное с намерением ввести в заблуждение»[200].
Значит, можно представить себе ситуацию, когда кто-то захочет кого-то обмануть, т. е. ввести в заблуждение, но по причине неполной информации или по ошибке скажет ему правду. И хотя адресат высказывания не будет введен в заблуждение или обманут, однако ложь будет иметь место, поскольку этическая квалификация чьего-либо высказывания решается наличием момента воли или также интенции ввести кого-то в заблуждение (intentio fallendi), а не логической ценностью этого высказывания.
Св. Августин выделил различные формы лжи, понимаемые как обманывающее адресата наших высказываний сокрытие правды о чем-либо. Сокрытие всегда имеет форму некоей тактики, суть которой заключена в намерении ввести в заблуждение (intentio fallendi) адресата широко понимаемого высказывания. У лжи также есть свои чрезвычайно разнообразные формы выражения: от самых простых, в виде мимики лица, жестов рук, т. е. того, что мы называем языком тела, до крайне сложных форм языкового общения — от вводящих в заблуждение туристя, который на самом деле спрашивает у нас дорогу на вокзал, неискренних поздравлений с днем рождения, до лживой, скрывающей нашу неприязнь к кому-либо, улыбки на лице. Нас, однако, будет интересовать та особая разновидность лжи, коей является ложь через умолчание.
Вначале я хотел бы разделить две категории — молчание и умолчание. Молчание — это явление этически нейтральное[201].
Мы молчим, когда едем в трамвае, ждем у кабинета зубного врача, наблюдаем захватывающий дух пейзаж в горах. Никакому из перечисленных случаев молчания мы, однако, не можем приписать какой-либо этической квалификации, поскольку они этически нейтральны. Молчание само по себе не имеет никакой этической квалификации или определенного смысла, но может быть началом этого смысла.
В истории философии молчание имело свой метафизический, но также и этический смысл. Если речь идет о первом, то, согласно идеям неоплатоников, весь мир родился из изначального молчания (sige)[202], само же оно является условием, дабы — как утверждали неоплатоники — человек мог уверовать и вернуться (epistrophein) к богу, источнику всякого смысла (logos). Ранее, в школе пифагорейцев, молчание было не только духовным упражнением, которое, в течении первых трех (а, по мнению некоторых, и более) лет должны были обязательно выполнять новички, но также и своеобразным основным условием концентрации внимания, позволявшим всматриваться в вездесущую гармонию, а прежде всего, вслушиваться в музыку мира. Согласно св. Августину, настоящая риторика находит высшее воплощение в молчании, в котором замысел непосредственно достигает действительности[203].
Молчание можно также рассматривать в знаковой семиотической перспективе. Соотнесенное с семиотическо-прагматическим измерением, которое описывается схемой:
автор сообщения — адресат сообщения, т. е. при наличии двух или более лиц, оно становится потенциальным знаком[204], т. е. носителем определенного смысла. В качестве знака молчание оказывается чрезвычайно объемным средством выражения, которое оформляет различные смыслы и принимает разные формы. Эти смыслы должны как-то выражаться на межличностном плане[205]. Это значит, что кроме их субъекта-автора (отправителя), должен быть некий получатель, который является их адресатом. В контексте рассуждений об умолчании, нас будут интересовать две основные разновидности форм молчания, одни из которых (1) что-то проявляют, другие же (2) скрывают[206].
В первом случае мы имеем дело с формами значимого, красноречивого молчания, которое является особой (предпредикативной) формой выражения правды в ее платоновском понимании. Такой формой значимого молчания является, например, великолепный образ Лив Ульман в фильме «Персона» (1966 г.) Ингмара Бергмана, в котором она не говорит ни единого слова, но молчанием и актерской игрой выражает всю глубину внутренних переживаний и личного страдания. Стоит обратить внимание на само название этого фильма, т. е. слово «персона». Обычно оно означает личность, однако, как уже было сказано, это слово передает глубокий план человеческого существования, который символизирует театральная маска, бывшая в классической латыни изначальным десигнатом слова «персона». Ведь человек может перед одними открывать, проявлять правду, а от других ее скрывать[207]. Это молчание оказывается прозрачным medium, которое великолепно раскрывает выражаемые мимикой лица переживания персонажа, которого играет норвежская актриса, и полностью концентрирует на них внимание зрителя.
Однако то же молчание может принять и иную форму, которая ничего перед нами не раскрывает, но также и не скрывает чего-либо. Молчание (silentium) в этом случае является знаком абсолютно непрозрачным, поскольку оно концентрирует внимание на себе вместо действительности, которая потенциально могла бы выражать и ком-муницировать. В этом случае, однако, она ничего не выражает. Поскольку молчание ничего не сообщает, оно не является носителем ни правды, ни лжи. Примером такого молчания может быть пассажир, сидящий напротив нас в поезде или пешеход, которого мы видим за стеклом какого-нибудь кафе, откуда смотрим на прохожих.
Абсолютно иную и более ярко выраженную характеристику имеет молчание в значении (2), понимаемое как умолчание. Оно является состоянием, характеризующим исключительно человека. Это такая форма сознательного и целенаправленного сокрытия информации о чем-либо, особым средством выражения которой, и вместе с тем, средством введения в заблуждение, является именно молчание. Эта форма молчания понимается, однако, несколько иначе, нежели та, о которой шла речь выше. У так понимаемого молчания есть своя, чрезвычайно богатая, семантика в области риторики и эстетики музыки, а именно, воздержание от какого-либо высказывания. Молчание в значении (2) по-гречески обозначается как dnoatwnqatę (aposiopesis), а по-латыни — reticentia либо obtinentia. Оно является формой скрытости lethe, которая, в свою очередь, есть или может быть исходным компонентом лжи. Не каждая форма скрытости в случае человека должна означать ложь. Например, кто-то может скрывать от других факт, что пережил в детстве некий болезненный опыт (например, смерть кого-то из родителей), которым он не хочет делиться с другими. Однако в любой лжи, наряду с элементом намерения ввести в заблуждение (intentio fallendi), выступает элемент скрытости как основной фактор этой лжи.
Умолчание, в отличие от этически нейтрального и пустого по значению молчания, является феноменом со сложной структурой. Оно состоит из следующих элементов, которые соответствуют основным признакам лжи:
— во-первых, умолчание является действием, обусловленным целью, и добровольным;
— во-вторых, умолчание всегда скрывает под завесой молчания от кого-то определенную информацию;
— в-третьих, это форма скрытости, которая является отрицанием классически понимаемой истины в значении, сформулированном для нее Платоном;
— в-четвертых, у умолчания по своей сути есть его адресат, то есть тот, от кого скрывается эта информация.
Тем, что отличает эту форму лжи от иных ее проявлений, является ее особый знаковый носитель, при помощи которого скрывается знание. Это молчание, как изначальная единица плана выражения, своеобразное начало-источник (principium) речи и языка. Такое молчание не является молчанием нейтральным, о котором шла речь ранее.
Молчание, которое скрывает правду, не является молчанием «глухим», а тем более семиотически нейтральным, ничего не значащим, ничего никому не сообщающим. Обычно это так называемое красноречивое молчание. Оно сообщает нам нечто конкретное при помощи неписаного внутреннего языка (lingua mentalis): «ничего не знаю» или «ничего не случилось». Умолчание, или молчание, скрывающее правду, использует молчание как средство. Это знаковое выражение экспрессии, которое сообщает конкретному адресату состояние, противоречащее тому, которое испытывает тот, кто умалчивает. Что это значит? Умалчивая об информации, которой я располагаю, своим молчанием я сообщаю о состоянии противоположном тому, что на самом деле переживаю в данный момент, а именно даю понять: «но ведь я ничего не знаю!» Хотя я осведомлен, то есть знаю о чем-то, о чем я должен в данной ситуации проинформировать моего собеседника, однако своим красноречивым молчанием я даю понять, что ни о чем не знаю, либо что то, о чем я знаю, не имело места. Это классический пример лжи, о котором писал св. Августин, когда приводил определение лжи, построенное как бы в обратном порядке по отношению к предыдущему: