(ОУН не только симпатизировала фашизму, она сама была профашистской: интервью с украинским историком Василем Расевичем)[307]. Как мы видим, одним из мотивов и низких побуждений, которые привели украинцев к убийствам, была жажда обогащения. После неудавшегося эксперимента построения нацистского государства во Львове, в июне-июле 1941 г., бандеровцы (ОУН-Б) ушли в политическое небытие. Их (по крайней мере, некоторых из них), преследовали немцы, арестовывали, интернировали и сажали концентрационные лагеря. Многие из украинских националистов, несмотря на эти преследования, и далее вели активное сотрудничество с немцами. Один из них был Дмитро Мирон («Орлик», «Андрий», «Максим», «Пип», «Роберт», «Свенцицкий»), близкий соратник Степана Бандеры.
Он организовал и курировал коллаборационистскую Украинскую Вспомогательную Полицию, которая находилась на службе немцев в 1941–1942 году. Там он показал себя как один из самых отъявленных выродков. Польский офицер, шеф разведки АК на Украине, полковник Александр Клотц лично встречался с этим «идеологом» и практиком бандеризма. В его дневниках мы читаем:
«Вечером 31 октября меня вытащили из постели украинские полицейские и под усиленным конвоем вместе с несколькими жителями соседнего дома повели к зданиям на площади Хмельницкого, которые некогда занимал НКВД. Сейчас там находился штаб украинской полиции, которую под руководством гестапо организовал Дмитро Орлик.
На просторном ярко освещенном дворе, с трех сторон окруженном постройками и отделенном высокой стеной со стороны площади, собрали уже больше 400 арестантов, разделенных на три группы: поляков, евреев и украинцев (которых подозревали в принадлежности к коммунистической партии). Польская группа была самой многочисленной, а подавляющее большинство в ней составляли женщины. Мужчин было едва ли больше 20 (а местную интеллигенцию я представлял в одиночестве). Нас поставили в колонну по четыре и приказали встать на колени. В окнах первых этажей поставили четыре пулемета, из которых время от времени давали очередь по стене, отделявшей двор, устраивая свистящую ловушку над нашими головами. Арестанты каждый раз невольно нагибали головы, что вызывало взрыв смеха полицейских и эсэсовцев (среди украинских и немецких карателей). После игры, которая продолжалась несколько часов, отобрали (у всех) документы. Их не глядя бросали в огромную корзину для угля, которую несли двое полицейских. Только тогда я понял, что дело серьезное.
С левой стороны в моей четверке стояла на коленях пожилая образованная женщина, учительница, которая еще помнила времена до Первой мировой войны, когда на Украине кипела польская жизнь. Справа — красивая молодая девушка со своим женихом. Обе женщины очень быстро очнулись от первого потрясения и до конца сохраняли удивительное достоинство. По стечению обстоятельств, моя прекрасная соседка справа носила ту же фамилию, что и я. Она настоящую, а я — по паспорту. Отобрав документы, полицейские устроили повальный грабеж ценных предметов и частей гардероба. У моей соседки бесцеремонно сорвали крестик, который она с гордостью, демонстративно повесила на груди сразу после “освобождения” Киева немцами. Она шептала мне с сожалением: “Мамочка столько лет хранила этот крестик, с самого моего рождения”. Смеясь, стянули сапоги. Всю ночь шел мокрый снег, а с утра ударил мороз. Некоторые из арестантов были раздеты до белья. С некоторых молодых женщин стянули и белье — не для грабежа, а скорее для смеха.
Снова началась игра в свистящую ловушку, после чего в стоящую на коленях колонну ворвался сам Дмитро Орлик с двумя десятками полицейских (украинцев), вооруженных плетьми и сплетенными кусками телефонного кабеля. С особой речью он обратился к полякам:
— Вы не чулы про Орлика, но вы про нёго ще добре почуете. Я вам пикажу вашого Пылсудского… Я вам пикажу вашого Собеського (!) с ёго мичом пид Золотымы Воротамы.
До полудня насмерть забили трех человек. У одного из поляков (Павловского), эпилептика, начался приступ. Эсэсовец метким выстрелом разнес ему череп.
В три часа пополудни арестантов начали вывозить тремя грузовиками на место казни [.].
Я могу понять воспитанников школы ОУН — бандеровцев, инструмент немецких палачей (Гитлера), направленный против моего народа (который они считали единственным врагом), но никак не могу понять их роли на территории Великой Украины. Они, вместе с немцами, пришли туда из Галиции, чтобы издеваться над собственными братьями, превосходя в жестокости (на голову) гестаповцев и эсэсовцев. Я собственными главами видел массовые казни в Киеве в последнем квартале 1941 года, расстрелы тысяч украинцев в Кременчуге в январе 1942 года. Я получал донесения всех ячеек о сотнях публичных казней, проводившихся без малейшего повода (не считая желания запугать местное население). Я видел миллионные толпы украинского народа, который весной 1942 года со всех уголков Украины через степь гнали на Запорожье, в голоде и холоде. След их скитаний отмечали вереницы трупов (повешенных украинцами), которые колыхались на телеграфных столбах. Большинство повешенных никогда не имели ничего общего ни с какой политикой или боевыми действиями.
[Все] казни совершались бандеровцами под руководством гестапо и СС. “Техническими работами” руководил Дмитро Орлик (Мирон) — славна людына […]
Надднепровская Украина больше других областей СССР была склонна к уступкам (обласкиванию) ценой реализации не угасшей тоски по индивидуальному сельскому хозяйству и свободе, которые укоренились в характере Сечи, Степи, козачества (и черни).
Я думаю, что обещаниями этих уступок немцы приманили галичанско-украинских политиков и молодчиков, но никак нельзя понять, почему же до самого конца немецкой оккупации на Украине, а значит, до июля 1944 года, не наступило отрезвление (со стороны прогитлеровского лагеря, хотя немецкие намерения были абсолютно ясны с первых дней оккупации). Не остановило бандер и орликов ни присоединение Львова и Восточной Малопольши к генерал-губернаторству, ни создание в Ровно, а не в Киеве “столицы” рейхскомиссариата Украине, ни ужесточение коллективных форм сельского хозяйства, ни даже арест Бандеры и последующие казни, облавы, выселения, депортации в Рейх и тысячи виселиц (повсеместный в степи скрип колодезных журавлей немцы, при помощи бандеровцев, многократно усилили скрипом виселиц, на которых качались неделями не снимавшиеся трупы)»[308].
Насколько великим нужно быть теоретиком преступной идеи, чтобы из ненависти совершать такие преступления. По странному стечению обстоятельств украинские и галичанские историки из Украины, Канады или Польши ничего не пишут в биографиях Д. Мирона о «работе» их героя в оккупированном гитлеровцами и галичанскими бандеровцами Киеве и других местах Великой Украины.
Геноцид был совершен носителями галичанского интегрального национализма, местной разновидности расизма, созданной на основе идеологии, разработанной Миколой Михновским, Дмитро Донцовым и другими представителями украинской и галичанской интеллигенции, происходившей из Надднепровской Украины и Галиции. Это преступление было совершенно ОУН-УПА, и особенно Службой Безопасности ОУН, а также деревенскими отрядами самообороны СКВ против польских граждан: поляков, за то, что они были поляками и римскими католиками; украинцев, за то, что они были христианами и не поддерживали нигилистически-языческой идеологии ОУН с ее символом — красно-черным знаменем, красным, как кровь невинно убиенных, и черным, как пепелища тысяч сожженных деревень. Преступники из Службы Безопасности ОУН и УПА по воле исторического парадокса были польскими гражданами. Когда, согласно ялтинским договоренностям СССР с западными союзниками, последние отсылали граждан СССР домой после войны, бывшие солдаты дивизии СС «Галичина», происходившие с территорий Восточной Малопольши, которые раньше служили в галицийских полицейских полках и проводили карательные операции в польских деревнях Дистрикта Галиция, в Люблинском и Келецком воеводствах, а также другие украинские и галицийские коллаборационисты, чтобы избежать высылки в Советский Союз на верную смерть, ссылались на факт имевшегося у них польского гражданства[309]. Оказывается, когда они боролись за жизнь, оно им не мешало. Этот факт касается также тысяч вахманов, т. е. охранников немецких концлагерей в Треблинке, Собиборе, Берген-Бельзене, Бухенвальде, десятков тысяч украинцев и галичан — полицаев из полицейских батальонов и полков, действовавших против советских, польских, словацких, французских и югославских партизан, и участвовавших в карательных акциях[310]. Мы не можем забыть, что в оккупированной Третьим Рейхом Восточной Малопольше в 1943 году гитлеровскому режиму служило аж 355 старост и бургомистров. Среди них 346 украинцев-галичан, трое поляков и шестеро немцев. Многие исследователи считают, что почти 400 тысяч украинцев и галичан (этот требует подробного изучения) запятнало себя сотрудничеством с гитлеровским режимом. Это они, убегая от правосудия после 1945 года, создали так называемую политическую эмиграцию в Великобритании, США, Канаде и Западной Германии[311].
Идеология преступного украинского интегрального национализма еще малоизвестна и недооценена исследователями, а также замалчивается украинскими историками. В то же время, множество открытий в этой области совершили Виктор Полищук, Кшиштоф Лада, Богумил Гротт и Чеслав Партач.
Уроженцы Кресов возлагали большие надежды на возвращение Польшей суверенитета и независимости в 1989 году. К сожалению, политика либералов и посткоммунистов привела к тому, что снова, как во времена ПНР, исторической правдой пожертвовали во имя добрососедских отношений. На этот раз вроде бы с Украиной, а на самом деле — с Галицией и галичанами. Эта, рассчитанная на скорейшее отделение Украины от России, и превращение Украины в страну с прозападной политической ориентацией политика, была и остается наивной.