Алеида Ассманн, главный докладчик на конференции Немецкого исторического института, старалась определить параметры европейской памяти. Она была не первой европейкой, которая попыталась это сделать. После кровопролития Второй мировой войны европейские интеллектуалы неоднократно предпринимали усилия по созданию дискурса, который мог бы развивать и сохранять национальную память таким образом, чтобы поколебать ее способность к разжиганию розни в массах. Европейские страны решительно заявили, что места конфликтов прошлого являются священными lieux de memoire (местами памяти), достойными всеобщего уважения. Эта идея имела целью сохранение воспоминаний без возбуждения враждебности и жажды реванша, так чтобы культурная память стала общей собственностью народов, наделенных общей памятью, а Западная Европа дозрела бы до формирования такой общей памяти. В значительной степени подобная готовность к развитию европейской памяти поддерживалась чувством общей угрозы с Востока (и одновременно ошибочным выводом, что ненемецкая Центральная Европа является частью Востока и дружественна ему). Западноевропейские страны с успехом выдвинули инициативу примирения собственных национальных исторических памятей или, по крайней мере, необходимости формального понимания, которое должно быть выше существовавших между ними различий. Французский теоретик памяти Пьер Нора заметил, что lieux de memoire стали общим элементом общественной и политической жизни в Европе; они стали местами, которые вместо того чтобы разделять, объединяют западноевропейские народы[534]. Джей Винтерс, автор одной из лучших англоязычных книг, посвященных европейской памяти, указал на опирающееся на сочувствие общее значение данных lieux de memoire, которое помогло таким образом инспирировать общее сожаление и усилить, а не ослабить европейское единство[535].
Таким образом, новейшие исследования на тему исторической памяти отличаются от попыток пропаганды национального шовинизма в XIX в. посредством памяти, которая велась как при помощи книг, так и иных символических представлений о прошлом. Увековечивающие памятные ритуалы того столетия принимались и пропагандировались европейскими империями, жаждавшими утверждения и усиления своего имперского статуса. Историки XIX в., в свою очередь, создавали образ Европы с выгодой для собственных наций. Многие ритуалы памяти, часто подававшиеся так, как будто они являлись наследием веков, были созданы имперским воображением, вместо того чтобы быть делом многих поколений: парады, памятники и музеи организовывались, основывались и оплачивались европейскими монархами с целью их легитимизации и усиления лояльности граждан к имперскому государству[536]. В противоположность этому, lieux de memoire, как их описал П. Нора, или поля битв Первой мировой войны, описанные Дж. Винтерсом, суть попытки аннулировать европейскую агрессивность и заменить ее духом сотрудничества. Конференция Немецкого исторического института, на первый взгляд, была устроена в этом духе. Однако — в отличие от Нора и Винтерса, которые просто проигнорировали восточную часть Европы, — главный докладчик склонялся к тому чтобы давать инструкции незнакомым ей «восточноевропейским Иным» (государствам Европейского Союза, расположенным к востоку от Германии), как конструировать общую память в отношениях со странами, национальные воспоминания которых в прошлом были источником конфликта. Ассманн предложила принять некие абсолютные принципы, что, по ее мнению, привело бы к желаемым результатам. Ее подход радикально отличается от спорадического подхода Дж. Винтерса или П. Нора, а также от традиционного метода историков, которые стремятся к объективности, конфронтации с доступными данными, проверке и перепроверке источников и фактов, а также к упорядочиванию этих фактов с учетом их значимости.
Наиболее важная часть предложения Ассманн относится к методологии создания проектируемой общей памяти. Она с одобрением привела критерий «европейской идентичности для Германии», сформулированный, как она отметила, Бассамом Тиби — немецкосирийским студентом Макса Горкхаймера, одного из теоретиков франкфуртской школы. Его первый постулат, а возможно, также и ее постулат, касался необходимости отбросить любую из трансцендентных истин, которые европейские историки привыкли считать основой для своих исследований, и вместо этого выбрать в качестве центральной концепцию «разума». Какого разума? Из представления Ассманн ясно следовало, что она и Тиби (а также Новик), имели в виду скорее просвещенческую, нежели аристотелевскую (т. е. христианскую) концепцию разума. Так, например, Ассманн исключила из числа тех, кто обязан определять, что именно европейцы должны помнить, всех, кто не подписывался под субъективизмом, который предложило Просвещение. Затем она заявила, что Церковь и политика должны быть отделены друг от друга, а царить должны плюрализм и толерантность. Мысль о том, что первая часть этого утверждения является тавтологией, и что обе части, взятые вместе, противоречат друг другу, не пришла ей на ум. Ассманн далее предложила отдать приоритет скорее воспоминаниям, нежели дискуссии о них; остановить «соперничество мартирологий», уважать память каждой из групп, и ввести контекстуальные рамки для памяти личности и группы. Она предложила эти постулаты, демонстрируя отрицание по отношению к мартирологии восточных соседей Германии; это, однако, никак не удержало ее от того чтобы обобщить их одним словом: «Едвабне»[537]. В заключение она заметила, что согласна с Тиби в вопросе примата прав личности над правами общества.
В то время как Тиби наиболее ясно сформулировал эти постулаты исключительно для Германии, быть может, по причине особенностей ее истории в XX в., Ассманн предложила, чтобы они были признаны действительными для всего Европейского Союза. Она поступила так, не дожидаясь никакого вклада со стороны ученых из других стран ЕС, особенно тех, которые до сей поры лишь в небольшой степени могли включиться в диалог с немецкими коллегами или представить возможные наблюдения относительно способа определения Ассманн и Тиби европейской идентичности. Другими словами, когда Ассманн перешла на территорию истории Иных, и порекомендовала, как на нее следует смотреть, ее элегантная и, на первый взгляд, стройная теория охватила территории, о которых сама она мало что знала, но на тему которых, несмотря на это, готова была теоретизировать.
Экспортировав немецкий продукт Бассана Тиби в страны, ей не знакомые, Ассманн сослалась на британского экспатрианта в Америке Тони Джудта, как на авторитет по вопросам Восточной и Западной Европы. По ее мнению, в одном из очерков Джудт «показал», что после Второй мировой войны восточноевропейские воспоминания застыли «таким образом, чтобы поддерживать политическое status quo», т. е. состояние лестного для восточноевропейских народов самоосознания. Пренебрежение Джудтом и Ассманн действительностью советской оккупации в Центральной и Восточной Европе, позволило им формулировать подобного рода бессмысленные высказывания. Выступления против советской мощи и хорошо закамуфлированные, но теперь известные усилия советской стороны, чтобы задержать развитие оккупированных стран путем ограничения в них обновления инфраструктуры и образования, должны были подействовать как тревожный звонок, сигнализирующий о неправильности их рассуждений, но этого не случилось. Ассманн продолжила свои вывод, утверждая, что страны Центральной и Восточной Европы безосновательно приняли позу невинных жертв и/или обществ, которые сопротивлялись немецкому нашествию, в то время как в действительности они на это не имеют на это права. Безосновательное изображение невинной жертвы повлекло за собой «затмевающие воспоминания» и «помогающие забыть» тему сотрудничества с немцами, повсеместно направленного против еврейских жертв фашизма. Ассманн придерживается мнения, что хотя эти «защитные стратегии» начали разрушаться в Западной Европе в 80-е гг. XX в., в Восточной Европе они остались нетронутыми. Несоразмерность ее сравнений (Восточная Европа находилась под советской оккупацией в течение 1939–1941 гг. и 1944–1989 гг., т. е. в течение первых двух лет Второй мировой войны, что имело ощутимые последствия), скорее всего не пришла ей на ум. Однако даже по отношению к Западной Европе Ассманн продемонстрировала необычайную нехватку осведомленности. Она заключила, что западноевропейские страны даже не настолько виновные, как Германия, начиная с коллаборационистского правительства Виши до швейцарской защиты собственных банков и границ, по крайней мере являются наследниками многих «конфликтных и позорных» воспоминаний. С легкостью, недостойной ученого с замечательной репутацией, Ассманн нашла аналогии там, где их нет, а затем заявила, что рассказ о Едвабне вызвал в Польше сильную негативную реакцию, поскольку роль жертвы столь глубоко там укоренилась.
«Психоаналитики, — инструктировала Ассманн, — говорят о “защитных воспоминаниях”, которые тормозят другие воспоминания и служат для сохранения собственного позитивного образа. Говоря иначе, что-то помнится для того, чтобы суметь забыть что-то еще. Когда это касается сферы национальной памяти, то значит, что кто-то напоминает себе о собственном страдании, чтобы спрятать то, что помнит о собственной вине. Мифы возникают, когда такие неполные воспоминания признаются гомогенными национальной общностью, а воспоминания, признанные несоответствующими, исключаются из национального дискурса и убираются из коллективного самосознания»[538].
Кроме того, Ассманн поучает, что автовосприятие Польши, как жертвы, может привести к отторжению чувства вины и ответствен-ности[539].