. Но полагаю, о всех ленинградских делах он был прекрасно осведомлен. Во-первых, газеты просматривались им ежедневно; во-вторых, о «разоблачительном» заявлении, поступившем на Кирова в ЦК и ЦКК ВКП(б), несомненно, Сталина проинформировали, и наконец между 16 и 22 сентября Надежда Аллилуева в письме к Сталину сообщала: «Ты, конечно, знаешь о них, т. е. о том, что „Правда“ поместила этот материал без предварительною согласования с ЦК, хотя этот материал видел Н. Н. Попов и Ярославский и ни один из них не тел нужным указать партийному отделу „Правды“ о необходимости согласовать с ЦК (т. е.с Молотовым). Сейчас же после того, как каша заварилась, вся вина пала на Ковалева, который собственно с ред. Бюро согласовал вопрос. На днях их всех вызывали в ЦКК. Были там т. т. Молотов. Крутин (который, зная авторитет Ковалева в „Правде", его не любит, чисто лично, т. к. сам авторитетом не пользуется, Ярославский и Ковалев. Заседание вел Серго». Далее в письме Аллилуева подробно со слов Ковалева информирует Сталина, кто что говорил по поводу публикации статей и принятом решении «освободить Ковалева», заведующего отделом «партийной жизни», как «невыдержанного партийца». «Ты очень не любишь, — пишет она, — моих вмешательств, но мне все же кажется, что тебе нужно было бы вмешаться в это заведомо несправедливое дело». В приписке к письму Надежда Сергеевна добавляет: «Все эти правдинские дела будут разбираться в П. Б. в четверг 26/1Х».
23 сентября Сталин в ответном письме жене писал:
«Татька!
…Я мало знаком с делом, но думаю, что ты права. Если Ковалев и виновен в чем-либо, то Бюро редколлегии, которое является хозяином дела, — виновно втрое. Видимо в лице Ковалева хотят иметь „козла отпущения“. Все, что можно сделать, сделаю, если уже не поздно».
Между тем в эти дни 22–23 сентября идет интенсивный обмен мнениями в телеграммах и письмах между Сталиным, Молотовым и Орджоникидзе по поводу публикаций в газете «Правда» 1 сентября 1929 г. Так, в шифротелеграмме Молотову 22 сентября Сталин писал: «Нельзя ли подождать с вопросом о Ковалеве в „Правде". Неправильно превращать Ковалева в козла отпущения. Главная вина остается все же за бюро редколлегии. Ковалева не надо снимать с отдела партийной жизни: он его поставил неплохо, несмотря на инертность Крутина и противодействия Ульяновой. Сталин. 22/IX 22.30. Сочи».
23 сентября Сталин в письме к Г. Орджоникидзе, возвращаясь к опросу о ленинградском деле и Ковалеве, подчеркивал, что последний «ни в коем случае не пропустил бы ни одной строчки насчет Ленинграда, если бы не имел молчаливого или прямого согласия кого-либо из членов Бюро».
После этих писем-указаний Сталина Политбюро ЦК ВКП(б) сняло с рассмотрения 26 сентября как вопрос о Ковалеве, так и о злополучной публикации в «Правде».
Григорий Орджоникидзе в письме к Сталину 27 сентября, сообщая все последние новости из Москвы по этому щекотливому делу, писал: «Согласен с тобой, что руководители „Правды” гораздо больше виноваты, чем Ковалев, больше того, виноваты кое-кто из аппарата ЦК» (выделено мной. — А.К.)
Кто же эти люди из аппарата ЦК? Орджоникидзе их в письме не называет. Их имена до сих пор неизвестны. Материалы Центральной Контрольной Комиссии ВКП(б) оказались для меня недоступны. Но думается, что два выявленных мною ленинградских фигуранта, — Г. А. Десов, К. А. Юносов — были пешками в этой политической игре. Интересен такой факт: для оказания помощи в проведении мероприятий по очищению города от «чуждых элементов» в Ленинград была направлена группа ответственных работников ЦКК ВКП(б) для проверки руководящего состава партийной организации. Но к сожалению, мне не удалось по имеющимся в партийном архиве документам установить состав комиссии ЦКК ВКП(б) и результаты ее работы.
Единственный обнаруженный итог кампании против Кирова: исключение из партии в начале декабря 1929 года Г. А. Десова и К. А. Юносова. В личном деле Юносова в связи с этим записано: «Политбюро и Президиум ЦКК ВКП(б) постановили принять необходимые меры по немедленному пресечению антипартийной работы Юносова». Расшифровка «антипартийной деятельности Юносова» дается Партколлегией ЦКК ВКП(б) — «вел беспринципную закулисную борьбу против партии и ее руководства». Сам Юносов уже в 1937 году в объяснительной записке в Петроградский райком ВКП(б) писал: «беспринципная и закулисная борьба… выразилась в том, что в ноябре 1928 г., будучи в Москве в служебной командировке, мне пришлось быть участником разговора, дискредитировавшего одного из ответственных работников партии и неправильному суждению о руководстве партии». Однако годом ранее, работая в Нижнем Новгороде (Горьком), Юносов при обмене партийных документов, объясняя комиссии имеющиеся у него партийные взыскания, говорил: «поддерживал сбор материалов, компрометирующих тов. Кирова. В связи с этим решением ЦКК исключался из партии за беспринципную борьбу против партии и ее руководителей».
Приблизительно с такой же формулировкой был исключен из партии в 1929 году и Г. А. Десов. Каждому из них в ту пору было по 45 лет. За плечами каждого — три революции, подполье, гражданская война, тюрьмы. Георгий Александрович Десов более трех лет по решению царского суда отсидел во Владимирской каторжной тюрьме. Обоих — и Десова и Юносова — объединяла неистовая вера в правоту ленинизма, борьба со всеми, кто отступает от генеральной линии партии. Оба они крайне тяжело переживали случившееся.
Киров беседовал с каждым из них. О чем говорили — осталось секретом. Но интересно другое. Г. А. Десов вскоре по настоянию Кирова, который специально для него выхлопотал в Москве путевку, был направлен для лечения в Германию, затем вскоре восстановлен в партии, а в октябре 1930 года назначен директором завода им. М. Гельца. К. А. Юносов восстановлен в партии несколько позднее — в августе 1931 года, а шесть лет спустя органами НКВД был арестован и осужден, впоследствии реабилитирован[252].
Что касается главного героя — Кирова, то он не без поддержки Сталина и Орджоникидзе вышел из этого скандала победителем. «Его противники были сняты со своих постов в Ленинграде. Однако в решении заседания Политбюро и Президиума ЦКК (оно имело гриф „особая папка“) предреволюционная деятельность Кирова была все же охарактеризована как „ошибка"»[253].
Н. П. Комаров был переведен на работу в Москву, а пост председателя исполкома Ленсовета занял И. Ф. Кодацкий. В это же время на имя Кирова пришло письмо из Сочи. «С большим удовлетворением слежу за ленинградскими событиями, — писал некто Девингталь, уехавший из Ленинграда после разгрома „новой оппозиции". — Это гнездо семейственности и компанейства за широкой спиной Комарова, пользуясь его близорукостью, душило всякую живую мысль, насаждая карьеризм и услужничество. От души рад, что этот гнойник наконец вскрылся… Я три года работал в исполкоме и на собственной спине испытал действие приемов этой компании. Я ушел незапачканным, ушел как вообще уходит чужой и лишний и с нетерпением ожидал этой развязки… Поэтому я с большим удовольствием вернулся бы на исполкомовскую работу, если Вы, конечно, найдете это нужным и целесообразным.
С ком. приветом и уважающий Вас»[254].
Поражает быстрота реакции автора письма на события в городе на Неве. Ведь оно написано 11 сентября. Как отреагировал на депешу Сергей Миронович — неизвестно.
Однако в декабре 1929 года «Правда» вновь возвращается к ленинградским событиям — без сенсаций, без резкой критики. Она повествует, что «даже в такой передовой организации нашей партии, как ленинская, мы имели ряд прорывов, о чем своевременно сигнализировала газета „Правда"»[255].
Следует отметить, что деятельность Кирова в «Тереке» ставилась ему в вину и позднее. Так, Мартемьян Рютин, обвиняя Сталина в неправильном подборе кадров, заявлял, что он окружил себя бывшими противниками большевиков, политически беспринципными людьми. Среди них называет Кирова. Рютин заявляет о безнаказанности подобных лиц. «Всем известно, чем кончилась попытка ленинградцев разоблачить Кирова, бывшего кадета и редактора кадетской газеты во Владикавказе. Им дали „по морде" и заставили замолчать. Сталин… решительно „защищает своих собственных мерзавцев"»[256].
Конечно, Рютин, что называется, «перегибал»: ни кадетом, ни редактором газеты Киров не был, да и сама газета «Терек» не была кадетской. Об этом подробно рассказано в первой части. Нельзя согласиться с утверждением О. В. Хлевнюка: «В этих обвинениях в адрес Кирова… была значительная доля истины»[257].
Истины-то как раз в тех обвинениях и не было. Более того, величайшей, трагической ошибкой старой ленинской гвардии, их ахиллесовой пятой было стремление «каждое лыко поставить в строку». Иначе говоря, каждое маленькое отступление от «генеральной линии партий», потерю организационной связи с нею по тем или иным причинам даже на короткое время возводить в «абсолют оппортунизма». Отсюда и их стремление довести все эти «огрехи» в биографии тех или иных политических деятелей до сведения ЦК, ЦКК ВКП(б).
Доносы, сознательные или сделанные по недомыслию, сыграли роковую роль не только в судьбе тех, на кого они писались, но и самих доносителей, являлись одним из главных, грязных, но грозных орудий в политической борьбе вождей.
Глава 2Киров и интеллигенция
Киров умел находить контакты с учеными, интеллигенцией. Ведь, скажем, старая интеллигенция в начале тридцатых все еще весьма настороженно относилась к партработникам. А Киров все равно был популярен и в этой среде. Почему?