Трагедия в Смольном получила широкое освещение в газетах Англии, Франции, США, Германии, Турции, Японии. «Киров, — говорилось в „Манчестер Гардиан", — пользовался чрезвычайно большой популярностью». Дипломатический корпус в Москве выразил глубокое соболезнование руководству партии и страны в связи с гибелью Кирова.
Смерть Кирова потрясла советское общество. На митингах, Собраниях люди — коммунисты и беспартийные, пожилые и молодые, — объединенные единым порывом, требовали увековечить его память. Один из первых городов, который по просьбе трудящихся был переименован в город Киров, — Вятка. Уже 5 декабря 1934 года ЦИК Союза ССР за подписью Калинина и Енукидзе принял соответствующее постановление[429].
Инициатива, исходившая от трудящихся, беспартийных и коммунистов Ленинграда и области, об увековечении памяти Кирова, сводилась к следующему:
1. Переименовать г. Хибиногорск в Кировск.
2. Нарвский район города переименовать в Кировский. Завод «Красный путал овец», где Сергей Миронович почти девять лет состоял на партийном учете и к реконструкции которого имел самое непосредственное отношение, назвать Кировским заводом.
3. Улицу Красных Зорь, где жил Киров, переименовать в Кировский проспект.
4. Переименовать Крестовский, Елагин и Каменный острова в Кировские острова, создав на них образцовую базу культурного отдыха трудящихся, для чего ускорить строительство Центрального парка культуры и отдыха, присвоив ему имя Кирова.
5. Мост «Равенство» (бывший Троицкий) переименовать в Кировский мост.
6. Считать необходимым соорудить в Ленинграде в 1935 году памятник Кирову[430].
Эти предложения ленинградцев и были приняты ЦИК СССР. В середине декабря «Ленинградская правда» опубликовала его постановление по данному вопросу[431].
После 1934 года в течение нескольких лет продолжалось присвоение имени Кирова городам, поселкам, тысячам различных предприятий в разных городах страны. По некоторым источникам, в СССР семнадцать городов и поселков носили имя Кирова, по другим — свыше тридцати.
Полагаю, что сегодня, когда мы стремимся возвратить народу историческую правду, не нужно творить новую ложь. Это касается и возвращения старых названий городам и поселкам. Нет никаких сомнений, например, что трудящиеся Вятки в страшные декабрьские дни сами и вполне искренне, а не под партийным диктатом ходатайствовали о присвоении городу имени их прославленного земляка. Конечно, вряд ли это было правильное решение, тем более что связи Кирова с Вяткой были не так уж и прочны. Но, возвращая городу название Вятка, не следовало бы сталь безапелляционно обвинять партию в том, что своими действиями в тридцатые годы она стремилась отнять у народа его историческую память. Ведь если идти в глубь веков, то окажется, что и Вяткой город стал называться только в 1783 году. А до этого был город Хлынов…
Глава 2Во власти террора
Кто же он, убийца Кирова? Очевидцы — те, кто, услышав выстрелы, выбежали первыми, писали: «В двух шагах от него (от Кирова. — А.К.) распластавшись лежал другой, неизвестный, человек». (Из воспоминаний М. В. Рослякова.) Стэра Соломоновна Горакова, работавшая с 17 июля 1931 года до 21 января 1935 года в аппарате горкома ВКП(б), вспоминала: «…я открыла дверь комнаты, которая находилась напротив коридора, где был кабинет Кирова, и увидела, что на полулежал Николаев, а над ним стоял наклонившись начальник охраны Смольного — Михальченко[432]. Николаева я знала в лицо: когда я работала в парткабинете (он помещался во II эт.), напротив были комнаты РКИ, где тогда работал Николаев. Он часто заходил в парткабинет за газетой, журналом и т. д.» [433]. Уже упоминавшаяся врач санчасти Смольного М. Д. Гальперина писала: «…Пришла наша заведующая — доктор Тихан С. З. Она взволнованно заговорила. Звуки слов долетали до нас, но понять смысл слов в то мгновение было почему-то трудно. Наконец, поняла — „Убийца Николаев выстрелил и упал…“ что он кричал, она объяснить не могла».
Действительно, после убийства Кирова и неудачной попытки застрелиться самому с Николаевым случилась истерика. Очевидцы, а их было немало, вспоминают, что Николаев не просто кричал, а выкрикивал вполне определенные фразы: «Я ему отомстил! Я отомстил!»
В суровые дни декабря тридцать четвертого советские газеты мало писали об убийце Кирова. И совсем перестали вспоминать позднее, когда на расстрел осуждались лица, безусловно непричастные к убийству Кирова.
Отсутствие информации об убийце породило мифы о нем. Так, Конквист и Антонов-Овсеенко утверждают, что Л. В. Николаев вступил в партию в 1920 году, участвовал в гражданской войне, в набегах продотрядов[434]. Так ли это? И вообще, кто же он, Леонид Васильевич Николаев? Террорист или жертва?
Наверное, и то и другое. Дабы понять побудительные мотивы, толкнувшие Николаева на этот страшный акт, необходимо всесторонне исследовать его жизнь, ничего в ней не приукрашивая, ничего не скрывая, а заодно развенчать и некоторые мифы.
Леонид Васильевич Николаев родился 10 мая 1904 года в Петербурге, на Выборгской стороне, в семье рабочего. Через три года родилась сестра Анна. Была еще одна сестра, старшая — Екатерина, 1899 года рождения. В 1908 году их отец умер от холеры. У матери — Марии Тихоновны Николаевой в 1911 году появляется еще один ребенок, Петр, имевший уже другое отчество — Александрович[435].
В год рождения младшего сына Марии Тихоновне исполнился 41 год. Неграмотная, она бралась за любую работу, чтобы одеть, обуть, накормить детей. После революции была обтирщицей (уборщицей) трамвайных вагонов в трампарках им. Леонова и Блохина[436].
Жизнь семьи Николаевых была тяжелой. Нужда. Дети болели. Особенно болезненным рос Леонид. Рахит — распространенная болезнь детей питерских бедняков — привел к тому, что он долго (до 11 лет) не мог ходить. 4 декабря 1934 года на вопрос следователя при допросе: «Что вы можете сказать о сыне?» Мария Тихоновна ответила: «Он рос очень болезненным. Болеть начал с года — английской болезнью (рахит. — А.К.): большой живот, суставы вывихнуты, не ходил до 11 лет (выделено мной — А.К.), два года лежал в больнице, в гипсе. Отец его пил запоем, Жили в сырой квартире — в подвале. После революции получили две комнаты в квартире по Лесному проспекту».
Разные авторы называют разный возраст, когда Николаев начал ходить, то 7 лет, то 14 лет. Но думается, только матери дано знать всю правду о болезни сына.
Старшая дочь Екатерина рано вступила на трудовой путь: работала в бане, прачкой, рабочей в тресте зеленых насаждений. В 19 лет она стала членом партии большевиков.
Домашнее хозяйство вела бабушка. Она же присматривала и за детьми.
Шумные детские игры — лапта, городки, прятки — из-за болезни были недоступны Леониду. С завистью он смотрел на своих сверстников — дворовых мальчишек, бегавших и прыгавших. Среди них были и те, кого он впоследствии, в декабре 1934 года, оговорит на допросах, покажет на них, как на участников контрреволюционной группы (Соколов, Юскин, Котолынов). Учился Леонид неплохо. Много читал.
Мечтал выйти в люди. Интерес к книгам, журналам, газетам он сохранил на всю жизнь.
Единственным документом, проливающим свет на отношение уже взрослого Леонида Николаева к своей семье, является приписная карта допризывника, заполненная им лично 4 мая 1926 года. На вопрос: состав семьи? — Николаев пишет 5 человек. И затем столбиком перечисляет:
«Отец — (прочерк. — А.К.)
Мать — 1870 г. р.
Сестра — 1907 г. р.
Братья — 1911 г.р. (так в тексте. — А.К.)
Бабушка — 1854 г. р.»[437].
Как видим, Николаев не пишет, что отец умер. Нет ни одного слова (причем ни в одной из найденных нами анкет) и о старшей сестре — Екатерине. Почему? Можно высказать только предположение. Воспоминания об отце ему почему-то были неприятны. Может быть, потому, что он пил. Ну а старшая сестра Екатерина к этому времени вышла замуж, имела свою семью и, как говорили в старину, была «отрезанный ломоть».
Жили в это время все Николаевы в одной квартире по адресу: Лесной проспект, д. 13/8, кв. 41. Квартироуполномоченной была старшая сестра Екатерина Рогачева. Она отвечала за состояние квартиры, своевременную оплату жилплощади и уборку мест общего пользования, следила, чтобы в квартире не жили и не ночевали люди без ленинградской прописки. Мать Николаева на упоминаемом мной допросе 4 декабря, который вел помощник начальника особого отдела УНКВД по Ленинградской области П. Н. Лобов, показала, что летом 1931 года Леонид Николаев получил квартиру в новом жилмассиве на Выборгской стороне — «угол Лесного и Батенина направо» — ул. Батенина дом 9/37, кв. 17. Он переехал туда со своей семьей. Замечу, что в «Обвинительном заключении по делу Николаева» и других документах фигурировал его старый адрес: Лесной пр., дом 13/8, кв. 41.
На другом допросе 11 декабря Мария Тихоновна утверждала: «В материальном положении семья моего сына не испытывала никаких затруднений… Дети были также полностью обеспечены всем необходимым, включая молоко, масло, яйца, одежду, обувь»[438].
Несомненными признаками благосостояния семьи являлось и то, что сам Л. В. Николаев имел велосипед (это служило признаком определенного достатка в те годы), а в 1933–1934 гг. Николаевы снимали частную дачу в таком престижном районе, как Сестрорецк.