Место акции против Кирова в Смольном не конкретизировано. План предусматривал и способы совершения убийства: при входе Кирова в парадную стрелять в упор или сзади, сделать 1, 2, 3 выстрела, но заблаговременно подготовиться и к большему числу.
На намеченных пунктах правительственной трассы при соответствующем стечении обстоятельств после первого выстрела «сделать набег на машину» и охранников, разбить стекло, открыть дверцу и палить.
В Смольном при первой же встрече овладеть духом и действовать решительно.
Следует заметить, что, хотя полной фамилии человека, которого Николаев собирается убить, он не называет, это несомненно Киров. Об этом свидетельствует адрес, где живет его предполагаемая жертва, расшифровка улиц на правительственной трассе и, наконец, упоминание Смольного.
Интересно отметить, что в «Плане» в конспективной форме изложены заметки Николаева, созвучные его рассуждениям, имеющимся в письмах, жалобах, дневнике. А именно:
«Мой тернист.[ый] путь (Автобиографический] расск.[аз]) Последн.[ие] Событ.[ия] (завещ.[ания], письмо на имя ЦК) Отсутств.[ие] перспектив 8 м-цев б/раб.[оты];
Надежда юнош.[ей] питает…
0 (ноль) внимания на заявл.[ения]
Против — вспыльч.[ивость], радост.[ь] и жал.[ость]
Момент и раск.[аяние]
Исторические] акты…
Мы и они…
Все остальное…
на уме»[480].
Таким образом, как видно из документов, мысль о свершении террористического акта, возникшая у Николаева еще в августе 1934 года, в ноябре оформилась уже в четко разработанный план.
В письме, озаглавленном «Мой ответ перед партией и отечеством» он писал: «Как солдат революции, мне никакая смерть не страшна. Я на все теперь готов, и предупредить этого никто не в силах. Я веду подготовление подобно А. Желябову… И готов быть на это ради человечества, оставляя на добрых людей, — мать, жену и малолетних детей… Привет царю индустрии и войны Сталину…»
На всех допросах 1–6 декабря Николаев продолжал утверждать: «Я совершил индивидуальный террористический акт», «действовал один», «совершил убийство в одиночку».
Допрашивал ли Сталин Николаева? Да. Это произошло 2 декабря 1934 года в Смольном. На допросе присутствовали: Ворошилов, Жданов, Молотов, Ягода, Чудов, Кодацкий, Медведь, Ежов.
В нашей и зарубежной исторической литературе воспроизводится такая схема. На вопрос Сталина: «Зачем ты это сделал?» Николаев якобы закричал, показывая в сторону Запорожца: «Это они меня заставили. Это они». Вот как описывает эту сцену А. Антонов-Овсеенко:
«Сталин спросил:
— Вы убили Кирова?
— Да, я… — ответил Николаев и упал на колени.
— Зачем вы это сделали?
Николаев указал на стоящих за креслом Сталина начальников в форме НКВД:
— Это они меня заставили! Четыре месяца обучали стрельбе. Они сказали мне, что…»
Сцена весьма красочная, но в ней нет одного — правды! Установлено абсолютно точно, что Запорожца в это время вообще не было в Ленинграде, а не только в Смольном. Не присутствовал на допросе и прокурор Ленинграда Пальгов, ибо с 19 ноября 1934 года он находился в отпуске, а исполнял обязанности прокурора его заместитель Лапин. Пальгов приехал в Ленинград перед объединенным пленумом обкома и горкома ВКП(б) 11–12 декабря 1934 года[481]. Поэтому утверждения бывшего партследователя КПК при ЦК КПСС Ольги Григорьевны Шатуновской о том, что старые большевики Опарин и Дмитриев могли якобы со слов М. С. Чудова и Пальгова рассказать ей о ходе допроса Николаева Сталиным в Смольном, на наш взгляд, являются недостоверными.
Куда более достоверные сведения о допросе Николаева сообщил Феликсу Чуеву В. М. Молотов: «…говорили с убийцей Кирова Николаевым.
Замухрышистого вида, исключен из партии. Сказал, что убил сознательно, на идеологической основе (выделено мной. — А.К.). Зиновьевец. Думаю, что женщины там ни при чем. Сталин в Смольном допрашивал Николаева.
— Что из себя представлял Николаев?
— Обыкновенный человек. Служащий. Невысокий. Тощенький… Я думаю, он чем-то был, видимо, обозлен, исключен из партии, обиженный такой. И его использовали зиновьевцы. Вероятно, не настоящий зиновьевец и не настоящий троцкист.
— Осужден был не один Николаев, а целый список, — говорю я.
— Дело в том, что не за покушение они были осуждены, а за то, что участвовали в зиновьевской организации. А прямого документа, насколько я помню, что это было по решению зиновьевской группы, не было.
Поэтому он как бы отдельно выступал, но по своему прошлому он был зиновьевец»[482].
Что несомненно соответствует действительности из высказываний Молотова, это описание внешнего вида Николаева, его психологического состояния и вывод Вячеслава Михайловича о мотивации убийства — невысокий, тощенький, обиженный, обозленный, убил сознательно, по идеологическим мотивам. По всей вероятности, Николаев что-то говорил о своем исключении из партии, и это засело в памяти Молотова. Интересна фраза Молотова: «не настоящий зиновьевец, не настоящий троцкист», — по-видимому, это сложилось из того общего «бреда», что кричал Николаев. Он действительно не имел никакого отношения ни к одной оппозиции, и никакого документа, вынесенного оппозицией по поводу убийства Кирова, не было.
Между тем имеются свидетельства, что привезенный из тюрьмы в Смольный Николаев впал в реактивное состояние нервического шока, никого не узнавал, с ним началась истерика, и он закричал: «Отомстил», «Простите», «Что я наделал!». Более того, после возвращения из Смольного Николаеву оказывалась медицинская помощь врачами-невропатологами.
Никаких официальных записей допроса Николаева в Смольном не велось. Но сохранился рапорт сотрудника НКВД, охранявшего Николаева в камере. Это Кацафа. В своем объяснении он писал: «Охрана Николаева нам была поручена сразу же, как его допросил Сталин в присутствии Молотова, Ворошилова, Ежова, Косарева и руководства НКВД во главе с Ягодой. Передавая мне Николаева в Смольном, заместитель начальника оперода НКВД Гулысо сказал, что этот подлец Николаев в очень грубой форме разговаривал со Сталиным, что отказался отвечать на его вопросы. На вопросы Ворошилова Николаев отвечал охотно, но на вопрос, почему он стрелял в Кирова, ответил, что ему не давали работы, что семье и ему не давали путевок на курорт, несмотря на то, что семья его и сам он больные люди, и т. п.»[483].
После того как Николаев в камере окончательно пришел в себя, он сказал Кацафе: «Сталин обещал мне жизнь, какая чепуха, кто поверит диктатору. Он обещает мне жизнь, если я выдам соучастников. Нет у меня соучастников»[484].
Следует сказать: до тех пор пока во главе Ленинградского управления НКВД стоял Ф. Д. Медведь, на допросах Николаева всегда присутствовали руководители отделов этого управления, Николаев твердо стоял на своем: совершил убийство Кирова один.
3 декабря старое руководство Ленинградского управления НКВД провело последний допрос Николаева.
Вечером 3 декабря руководство Ленинградского УНКВД было отстранено от дознания. Имеется документ, последний из подписанных Ф. Д. Медведем в должности начальника Ленинградского управления НКВД, — письмо, адресованное Н. С. Ошерову и Т. С. Назаренко. На нем проставлены дата и время: 3 декабря, 16 часов 15 минут. В письме говорится: «Ставим в известность, что по предложению НКВД СССР о личности убийцы Николаева Леонида Васильевича никаких сведений какого-либо характера никому не давать, в том числе учреждениям и корреспондентам, особенно корреспондентам иностранных газет». Документ имеет гриф «строго секретно». Отпечатано четыре экземпляра, найдено три. Первый экземпляр не содержит никаких пометок. На втором (а возможно, на третьем) экземпляре чьей-то рукой карандашом вписаны еще две фамилии адресатов: П. И. Струппе и Н. Ф. Свешников. Кто вписал их, установить не удалось. Важно другое — это не рука Ф. Д. Медведя. Неизвестно и время посылки экземпляра с карандашными пометками.
Загадочен подбор адресатов: Наум Самуилович Ошеров, несомненно, хорошо знал Николаева, ведь это он брал его в РКИ. Николаева могли знать Н. Ф. Свешников и П. И. Струппе. Напомню: Н. Ф. Свешников — секретарь Кирова, заведующий особым сектором обкома. Петр Иванович Струппе с августа 1929 по июнь 1930 года был секретарем Выборгского райкома ВКП(б). Пока не ясно, почему документ был адресован также ответственному работнику Ленсовета Титу Степановичу Назаренко.
Вечером 3 декабря по распоряжению наркома НКВД СССР Генриха Ягоды временно исполняющим обязанности начальника Ленинградского управления НКВД был назначен Я. С. Агранов. 4 декабря об этом известили центральные газеты[485]. Через несколько дней на эту должность был назначен Л. Заковский. Тогда же были отстранены от ведения следствия и ленинградские чекисты Ф. Т. Фомин, А. С. Горин-Лундин, П. И. Лобов, А. А. Масевич и др. В тот же день состоялось объединенное бюро обкома и горкома ВКП(б). В принятом им решении указывалось, что бюро всецело одобряет приказ НКВД СССР о смещении с должности Медведя, Фомина и ряда ответственных работников Ленинградского управления НКВД и предании их суду за халатное отношение к своим обязанностям по охране государственной безопасности в Ленинграде. Этим же решением Медведь и Фомин выводились из состава бюро обкома и горкома. Одновременно было предложено вывести Медведя из состава президиума Облисполкома и Ленсовета. Бюро обратилось в ЦК ВКП(б) и к наркому внутренних дел Ягоде с просьбой срочно принять меры по проверке и укреплению аппарата уполномоченных НКВД Ленинграда. Оно предложило всем организациям и каждому члену партии