1
Днепропетровск
Лира
2012
С первой же строчки новой поэтической книги Ольги
Брагиной читатель становится зависим от имён: Бунин,
Мережковский, Шмелёв... - эти классические цветочки
литературного поля источают интенсивный аромат
интереса: что дальше? За следующей, следующей
страницей.
Дело тут в эффекте узнавания, жажде окунуться с головой
в пространство авторского воображения.
Ольга возвращает страсть к чтению - хочется всё больше,
больше вкушать пряные и пресноватые фамилии, дивиться
фантасмагорическим и реалистическим действиям,
которые вокруг них разворачивает сочинительница.
“Неймдроппинг” - это и есть в переводе с английского:
забрасывание именами. Но не шапкозакидательское,
панибратское. Отнюдь. Здесь игра подобная футболу:
мы находимся в центре увлекательного матча. Только на
воротах стоит читатель и пропускает (отражает редко)
интеллектуальные голы.
Слово издателя А ещё представляется, что имена - бесконечность памяти,
истории, легенд, мифов, анекдотов, действительных и
вымышленных ситуаций.
Имена - ресурс длящийся. И не могут закончиться они,
как число ПИ (“НеймдропПИнг”): ветвятся струящимся
потоком, завораживают чередой любопытных схем и
преодолением их.
2
3
Новые тексты Ольги Брагиной в ЖЖ
Бунин, Мережковский и Иван Шмелёв нечитанные рядом,
ум во аде, на улице Лизы Чайкиной справжній металобрухт,
старик Державин нас заметил, сколько слоёв под адом,
не пишут в журнале «Знание – сила», из балаклавских бухт
везут тебе твои тульские пряники, чтобы питался плотно,
и на стекле маршрутки бледный масонский знак,
универсальный контекст говорит мне, что я свободна,
но бытие без сознания греет совсем не так,
а за соседний стол приносят еще глинтвейны,
и говорят о музыке, и поправляют шарф,
прячут открытки с утятами, ветрены и кисейны,
вот колокольчик, входишь в город Марий и Марф.
Вот колокольчик самый что ни на есть звенящий,
а что вы не умеете звонко, так это ваша беда,
зверь выходит из моря, зверь выходит из чащи,
зверь выходит из горла – не денешься никуда.
4
Мальчики пишут стихи, чтобы нравиться девочкам,
девочки пишут непонятно зачем –
лучше купить акриловые ногти, дачный тональный крем,
5
лучше любить не Хайдеггера, а карпаччо, внутренний цензор спит,
сыт и доволен, доволен и снова сыт.
Внутренний читатель читает Лену Ленину сгоряча –
в школе его учили вот так не рубить с плеча,
сначала во всем разобраться и вынести приговор,
вот тут в тебе просыпается внутренний прокурор,
все книги на свете немедленно сжечь велит,
сыт и доволен, доволен и снова сыт.
Внутренний цензор дрожит под осиной, скоро за ним придут,
свинина не съест, но от жизненных только пут
никто не избавит и тощих не пощадит,
сыт и доволен, доволен и снова сыт.
Внутренний автор всё бывшее с ним забыл,
помнит лишь море и белый, как лёд, акрил,
пальцами тонкими щебень перебирать
может лишь белая кость, неродная знать,
все остальные просто глядят в себя,
разные версии мышкою теребя.
Розанов пишет в жжшке: «Дружочек совсем больна,
Нет, чтобы ей прописали сырое семечко льна,
ну никуда не годятся в этой стране доктора,
слили бюджетные средства, в коре дыра».
M-me Полина пишет: «Васенька, ты злодей,
если не стыдно себя, то пожалей людей.
Тут, говорят, читает священный синод,
лопнет терпение вышних, гляди, вот-вот.
Кто тебя будет вареньем кормить зимой?
Точно не я, ненаглядный покойник мой».
Дружочек пишет: «Что тут за верхний пост?
Прошлое тянется, словно мышиный хвост.
Лучше уже и, правда, пускаться в блуд,
чем по ночам комментировать этот флуд».
Прячут сердечки со смайлами под замок
и, горемычные, тихо вздыхают «ок».
6
*одному критику*
7
Офисный планктон начала девяностых,
редкие счастливцы, пробуют «Липтон» в пакетиках, ждут Марианну,
«За что вы любите этого графомана Бродского, он же скучный»,
нужно класть больше сахара, нет, вы куда, будет слишком.
Чтобы сжиться с одиночеством, хватит одной жизни,
некоторым нужно несколько, но лучше уложиться в одну.
Через двадцать лет послушать запись, возмутиться – неужели я
так плохо звучу, неужели это мой голос, нет, не может быть,
отпущаеши ныне, можно всё, на что не хватало фантазии
культпросвета,
туфли-лодочки и куриная гузка цугом, у меня есть я, и на это еще
смотреть бы,
хорошие дети, кисельные небоскребы, мобильные чувства,
молочные города,
у тебя есть ты, и от этого всё проходит,
условия человеческого существования (сокращенно «УЧС»)
измеряются в пикселях и равноценны размеру,
у нас есть мы, и это еще верней.
У нас есть такая игра – по утрам тосковать в ноутбуке,
пить растворимый, расходовать слов мегагерцы,
заворачивать бутерброд в развороты «Экспресс-газеты»
и выходить неспроста на морозную слякоть.
Больше не хочу никого любить, буду вежливой и равнодушной,
но как унизительно это прошедшее время –
написано в книге, не изданной в прошлом году,
но то, что написано, сбудется в виде рассылки.
У нас есть такая игра – делать вид, что мы созданы друг для друга,
а все остальные люди вовсе не существуют,
не предлагают котенка купить в переходе
или пакет МТС для звонков трём любимым,
мы – это просто те же другие люди,
только помноженные на ноль без ненужной спешки.
Больше не хочу никому дарить эти битые ссылки,
разлитые мысли и концентрированные бульоны,
ты заслужил покой как никто на свете,
значит, получишь – что же еще осталось.
У нас есть такая игра.
8
*неймдроппинг*
9
Света Поваляева любит Юзефовича, «Самодержец пустыни» -
это просто нет слов,
Издрык говорит: «Посадили с каким-то дедом, находят таких ослов,
я ничего не понял, но посидел просто так».
Поваляева ему: «Это тот, что написал «Самодержца»,
Издрык: «Ёлки, вот я мудак».
«Украинская литература не склонна к объемным формам, –
говорит известный поэт,
- поэтому поэтов тут пруд пруди, а прозаиков толком нет,
хотя вот, например, Забужко
может по телефону надиктовать роман,
а ты ничего не вспомнишь, потому что неделю пьян,
и просто вайнштайнером свой разбавляешь коньяк,
выходишь на воздух и в целом немного размяк,
идешь обратно и слушаешь там про Рейна, который всегда и всем
говорит о Бродском, как будто нет интересных тем».
«Да, мне рассказывала Вера Павлова, - тут говорит Жадан,
- мы вместе выступали в Бремене, там и познакомились, в общем, кран
сломался в номере, в общем, Рейн с кем-то явился
к Бродскому в колпаках,
потом пришел Бродский, сказал – ну что, орлы», в общем, это ах,
а не история, ты вот, Лазуткин, о девяностых пиши,
о становлении государства, нет, какие там барыши,
просто на юности бедной своей сидим,
и накрываемся ею, как Белый Бим,
и никогда не вырастем, не станем чуть-чуть умней,
что мне она, что мне делать всё утро с ней.
***
Поэты не интересуются чужими стихами,
поэты могут такое и сами.
Такое, такое и еще вот так.
В лифте написано «сам дурак».
Поэты не интересуются возможностью роста,
всё гениальное очень просто.
Математический склад ума
здесь пропила бы я и сама.
Поэты не интересуются составом водки,
откуда в квартире берутся сотки,
откуда в холодильнике колбаса,
откуда груша и в ней оса.
Поэты требуют любви и заботы,
за это даже не спросят, кто ты,
вот ты, и ты, и еще вон ты,
гении чистящей красоты.
10
Достаем свое прошлое из корзины –
с ним осторожно никак нельзя,
почему какие-то магазины
11
опять набиваются к нам в друзья.
Пишут - покупайте сумки со скидкой,
сарафаны до пола за полцены,
хочешь казаться себе улиткой,
думать, что ошибки твои ценны.
Пишут – покупайте индийские ткани,
авторскую бижутерию на заказ,
как-то полюбили себя по пьяни,
открестились утром совсем от нас,
и теперь блуждаем по переходам,
изучаем карту небесных вин,
поздравляют вместе нас с Новым Годом,
а спасибо скажешь им ты один.
Более ста пятидесяти лет назад Афанасий Афанасьевич Фет
вступил во владение хутором Степановка. Вскоре запущенный хутор
с недостроенным домом под соломенной крышей превратился
в блестящее имение с образцовым хозяйством. Некоторые полагают,
что здешнее тягостное душевное состояние является следствием
сурового климата в сочетании с каторжной глухоманью и
обилием ссыльных. Дорогие друзья, к сожалению, моя страница
была взломана, поэтому от моего имени приходил спам.
Пожалуйста, не проходите по ссылкам,
я ничего никому не посылала.
12
В тринадцать лет начинаешь читать Кокто,
все говорят – тебе еще это рано.
Упоительны ночи в провинциальных лито –
13
будешь в нашем хоре первым сопрано,
оставайся, девочка, с нами, оставайся и береди
разные язвочки, вызванные неврозом.
Луч света в конце и всё-таки впереди,
увеличение нежности к разным розам,
против себя ничего не попишешь –
нужно расти и расти,
вырасти и написать что-то Кокто не хуже,
горку таблеток прятать под стол в горсти,