Простился с матерью и пошёл коня зарабатывать.
Году не прошло – прискакал Тихон на своём коне в родное село.
Народ не налюбуется:
– Ах, какой конь! И откуда ему такое счастье?
А Тиша мало на кого глядит, к столбу подворачивает.
– Ну, гвоздь, теперь у тебя хомут, у хомута конь. Золотей!
А гвоздь как был, так и есть. Тут Тихон, хоть и тихим был, а накинулся на гвоздь:
– Ты что, ржавая твоя шляпка, надо мной издеваешься!
А на ту пору у столба кузнец случился:
– Ну что тебе, Тихон, бессловесный гвоздь сказать может? Не золотеет – значит, ещё чего-то просит.
– А чего?
– Мыслимое ли дело, чтобы столб, гвоздь, хомут да конь под дождём мокли!
Стал Тиша столб крышей покрывать. Покрыл, а гвоздь не золотеет. «Видно, мало ему одной крыши», – решил про себя Тиша и принялся стены рубить. Теперь-то уж он всё мог.
Долго ли, коротко ли рубил Тиша стены, а гвоздь как был, так и есть.
– Да позолотеешь ли ты когда-нибудь? – крикнул в сердцах Тихон.
– Позолотею. Обязательно позолотею.
У Тихона глаза на лоб полезли. До сей поры гвоздь молчал, а тут на – заговорил! Видно, в самом деле не простой он сковал гвоздь. А то, что кузнец в это время на крыше лежал, Тихону невдомек. Молод ещё был, не научился ещё сказки, как орехи, раскусывать да ядра из них выбирать. Со скорлупой глотал.
– Чего ж тебе ещё, гвоздь, надобно?
На это вместо гвоздя конь Тише ответ проржал:
– И-и-хи-хи… Как мне жить без сохи!.. И-и-и…
– Да ты, Буланко, не ржи так жалобно. Если уж я тебя заработал, так соха будет. Сам лемех скую и оглобельки вытешу.
Сковал, вытесал, поперечины наладил, а на гвоздь не идёт смотреть. Не до того как-то стало. Другое в голову вошло.
Коли гвоздь хомут попросил, хомут – коня, конь – соху, надо думать, соха пашню запросит.
Запряг Тихон коня в соху. Конь ржёт, соха пласт режет, пахарь песенки попевает.
Народ в поле высыпал, на Тишу глядит. Матери девок-невест вперёд себя выпихивают. Авось какая приглянётся. И кузнецова дочка тут же, на пашне. Так и ходит за ним, как галка по борозде. Нечёсаная. Немытая.
– Тишенька, возьми меня замуж! Помогать тебе стану.
Тихон даже шарахнулся от этих слов. Соха в сторону вильнула. Конь не по-хорошему озираться начал, кузнецова страшилища пугается.
– В своём ли ты уме, пугало? – говорит ей Тихон. – Кому ты такая нужна! Разве на огород – ворон пугать. Так у меня ещё и огорода нет.
А она:
– Я тебе посажу огород, а сама потом пугалом стану, только бы видеть тебя, Тишенька…
Несуразными показались ему такие слова, а к сердцу припали: «Ишь ты, как любит! Пугалом соглашается быть, лишь бы видеть меня». Ничего не ответил кузнецовой дочери – к кузнецу пошёл.
А кузнец его давно поджидал:
– Тихон, чего я тебе сказать хочу: твой счастливый гвоздь завистники вытащить хотят да в свою стену вбить.
– Это как же, дяденька Захар? Что делать теперь? Не иначе, что караулить надо.
– Так, милый сын, так, – поддакивает кузнец. – Только караулить как? Дождь осенью. Снег зимой. Избу ставить надо.
А Тихон ему:
– Я только подумал, а ты уж сказал. Пойду избу рубить. Топор у меня есть, силы хоть отбавляй. Никакого дела не боюсь.
Опять высыпал народ. Опять невесты гуртом. А он рубит – только земля вздрагивает да солнышко смеётся. И светлому месяцу было на что поглядеть-порадоваться. Тихон и ночи прихватывал.
Пришла осень. Сжала вдова хлеб. Тихон обмолотил его, а конь на базар свёз. Утварь всякую в новый дом приволокли. А гвоздь не золотеет. И на душе как-то невесело.
– А отчего-почему, милый сын, на душе невесело?
– Один я, мамонька, вперёд других выскочил. Дружков опередил, товарищей оставил. Себе гвоздь вбил, от них счастье скрыл.
– Да ты что, Тиша? Всякий сам своему счастью кузнец. Так ведь тебя Захар учил?
– Так-то оно так, – отвечает сын. – Только дяденька Захар и про то говорил, что на миру и смерть красна, а в одиночку и счастье плесневеет. Мне все помогали: и кузнец, и шорник, и лесник. А я кому?
Сказал так Тихон и пошёл к дружкам-товарищам. Кому верное слово скажет, кому добрый совет даст, а кому и своими руками подсобит. Вдове крышу покрыл. Старику сани справил. Лентяя усовестил. Юнцов к делу приставил.
Зазолотел гвоздь! Со шляпки начал – до середины дошёл. Счастье весельем в новый дом заглянуло, дружбой людской зацвело.
Не нахвалится народ на Тихона. До того дело дошло – его, неженатика, по батюшке величать начали, на миру выкликать. А гвоздь день ото дня пуще горит.
– Теперь, – говорит кузнец, – только жениться – не ошибиться. Без огня в избе светло будет.
– А какую-чью ты ему дочь присоветуешь, чтобы ошибки не было?
– Ровню.
– А кто ровня?
– Моя Дунька, – говорит кузнец.
– Ах ты, чумазый мошенник! – взъелась вдова. – Эта кикимора – ему ровня? Немытая, нечёсаная, к делу не приученная? Она ему ровня? Ему, маковому цвету, золотым рукам, богатырским плечам, налитому телу? Да разве это дело? Слыхано ли, чтобы орёл галку замуж брал?
– А кто, вдова, его орлом сделал?
– Как кто? Гвоздь!
– А кто гвоздь ему подсобил сковать?.. Кто?
Тут вдова вспомнила всё, и совесть в ней заговорила. Совесть говорит, и любовь материнская свой голос подаёт. Жалко ей на этакой неумехе сына женить.
Жалость в левое ухо нашёптывает вдове: «Не губи сына, не губи». А совесть в правое ухо своё твердит: «Без матери кузнецова дочь росла, неряхой-непряхой выросла. Он твоего сына пожалел, как тебе его дочь не приголубить!»
– Вот что, кузнец, – говорит вдова. – С первым снегом Тиша на заработки повезёт дружков-товарищей, которым он не два, не три десятка золотых гвоздей вбил. Пусть тогда твоя Дуня ко мне приходит. Да скажи, чтобы она мне ни в чём не перечила.
Выпал первый снег. Повёз Тихон дружков-товарищей на заработки – гвозди золотить. Явилась Дунька ко вдове.
– Слыхала я, Дуняша, будто тебе охота моему сыну приглянуться.
– Уж так охота, тётенька, так охота! – заливается черномазая Дуня слезами и грязь по лицу размазывает. – Себя бы наизнанку вывернула, только бы он с глаз долой не прогонял.
– Ну, коли так, будем стараться. Я ведь, Дунюшка, как и твой отец, колдую, когда придётся.
Сказала так вдова и подала Дуне веретёшко:
– Неказистое оно, Дуня, а силу большую в себе прячет. Дед мой как-то Бабу-ягу в лесу поймал, порешить хотел. А она от него этим веретёшечком откупилась. Сильное веретено.
– А в чём его сила, тётенька? – спрашивает Дуня и на веретёшечко косится.
Вдова на это и отвечает ей:
– Если этим веретёшечком спрясть нитку тонкую да долгую, то кого хочешь этой ниткой к себе привязать можно.
Тут Дуня повеселела – и хвать веретено:
– Дай, тётенька, я прясть буду.
– Что ты! Разве такими руками немытыми да с такими волосьями нечёсаными можно пряжу начинать? Беги домой, умойся, оденься, в баньке выпарься, тогда и прясть будешь.
Сбегала Дуня домой, умылась, оделась, выпарилась – и красавицей пришла к вдове.
Вдова чуть с лавки не упала – и ну обнимать да целовать Дуню:
– Скажи на милость, какая ты! Давай прясть.
Села Дуня прясть, а веретёшко не вертится, нитка не крутится, куделя бугром-комом тянется, а слёзы, как жемчуга, катятся.
– Ничего, ничего, Дунюшка. Так ли мой Тиша ковать учился, так ли лес рубил, так ли хомут зарабатывал… Пряди!
День прядёт, два прядёт. На третий день нитка получаться стала.
– Гляди, тётенька. Теперь привяжу.
А вдова посмотрела на гвоздь, ухмыльнулась чему-то да и говорит:
– Такой ниткой не привяжешь. Из такой нитки только мешковину ткать. Доходи до дела.
– А когда я, тётенька, до дела дойду?
– А тогда дойдёшь, как веретёшечко золотеть начнёт.
Принялась Дуня опять за работу. Моток за мотком прядёт, а веретёшко как было, так и есть. За окном уж морозы трещат, метели метут, а веретёшко не золотеет.
Испряла Дуня всю куделю и залилась слезами.
Вдова к ней:
– Не горюй, милая дочь. Веретёшечко-то, видно, не лучше гвоздя. Мало, значит, ему одних ниток. Холста требует. Давай ткать.
– Что ты, тётенька! Нитки изоткём, чем тогда я Тишу к себе привяжу?
А вдова ей в ответ:
– Нитка в мотке – нитка, а в холсте – сила.
К весне Дуня изоткала все нитки. Много холста получилось. Только не знает Дуня, как с холстом быть.
– Рубаху, Дунюшка, надо из холста сшить. Как наденет рубаху, так и твой.
Принялась Дуня за новое ремесло. Где вдова ей подскажет, где сама догадается.
На славу рубаха сшилась, только глаз остановить не на чем: холст и холст. Не стала тут Дуня совет с вдовой держать – сама придумала, как рубаху изукрасить. Накупила шёлку-бисеру, серебра-золота – и ну рубаху расшивать-вышивать.
Не руки, не разум, а сама любовь по рукавам, по вороту жаркий узор выводила. Маком цветёт он. Золотом светит. Серебром отсвечивает. Бисером горит.
Глянула вдова на рубаху и чуть языка не лишилась. Глаза ломит узор, сердце щемит.
«Непременно веретёшко позолотеть должно!»
Схватила она веретёшко да тайно к кузнецу прибежала:
– Сказывай, разлюбезный мой сват, черномазый ты мой мошенник, чем гвоздь золотил?
– А тебе зачем?
– Веретёшко позолотить надо.
– Аль и моя до дела дошла?
– Да приди погляди, какой узор она вышила. Царевича ослепить можно.
Кузнец открыл сундук, вынул снадобье и давай золотить веретено.
– Да ты не жалей позолоты, хитрец. От конца до конца золоти. Стоит она того, – говорит вдова и кузнеца торопит: охота скорее Дуню порадовать.
Позолотили веретёшко, и оба, как молоденькие, вприпрыжку да вскачь рубаху глядеть побежали.
Прибежали ко вдовьему дому, глядят, ворота настежь, во дворе Тишин конь стоит. Вошли в избу, а в избе Тихон в новой рубахе красуется и с Дуни глаз не сводит.
Тут вытянул кузнец из стены золотой гвоздь, вынула из рукава вдова золотое веретено, да и обручили ими жениха с невестой.