Страх перед ней никогда не пройдет, и войны XX в. придали ей необычайную остроту и неимоверный масштаб в силу присущих этому веку глобализации и индустриализации. Какое-то время после войны мы тешили себя тем, что кроме несчастных случаев и отдельных убийств осталась лишь естественная кончина, но действительность самым решительным образом опровергла нее наши надежды.
3. Фрейд слишком верил в людей, утверждая, что даже психоаналитики не верят в смерть. Тем не менее все люди в нее верят, может быть, за исключением диктаторов, объявивших себя богами, но конечно, не любят говорить о ней, особенно о массовых убийствах; не любят говорить о себе сексуальные некрофилы и некрофильские убийцы, о виновных же в таких преступлениях говорят с ненавистью и презрением. Но уже много веков назад люди убедились, что смерть другого не продлит твою жизнь. Мы не критикуем умершего человека, даже если он ранее был недругом, разумеется, смерть постоянно не предстает перед нами во всех деталях, мы заботливо укрываем ее гробами, цветами, могилами, мавзолеями, эпитафиями и т. д. Но вот когда умирают близкие, особенно наши дети, мы как бы опускаемся вместе с ними в одну могилу, понимая тогда, что из нашей жизни пропал смысл и интерес к ней.
Для многих людей, особенно игроков со смертью и с судьбой, жизнь может потерять свою сущность, если из нее исключить высшую ставку — их жизнь. Это совершенно иная категория людей, потому что у них иное отношение к жизни и смерти: если у всех людей жизнь наполнена жизнью, а смерть предощущается в далекой дымке, то у игроков жизнь заполнена смертью. То же самое у сексуальных убийц — некрофилов, сексуальных некрофилов и некрофильских убийц — «обычных» и держанных, все они тянутся к смерти. Для тех, кого тянет к смерти, кто не способен убить человека необоснованно, даже не помышляет об этом, не способен рискнуть своей жизнью и т. д., выходом могут стать книги, фильмы, театр, музыка и др.: когда умирает другой, мы невольно и обычно бессознательно ставим себя на место усопших персонажей.
У тела умершего или при воспоминании о нем человек может подумать о душе, бессмертии, почувствовать вину перед ним и, возможно, испытать страх смерти. Вина чаще возникает больше по этическим каналам, если субъект вспоминает случаи, когда был несправедлив, по его мнению, к усопшему; вина может возникать и «просто так», потому что «я жив, а он, хороший и мудрый, умер». Страх смерти может проявиться от того, что покойный зримо олицетворяет смерть и актуализирует органически присущее человеку неприятие своего законного конца. Человек никогда не утрачивал это предощущение и поэтому появление такового способно разрушить его мировосприятие и самого себя, чаще всего лишь на какое-то время. Скорее всего, это организмический уровень, то есть уровень бессознательной психики, которая не знает пределов, и следовательно, не способна ставить вопрос о смерти или бессмертии.
Это очень древний, наверное, древнейший инстинкт, когда первые люди лишь смутно, очень смутно, догадывались о своем смертном конце, или просто не ставили перед собой такой вопрос — возможно, в те сверхдалекие времена такие вопросы вообще не возникали. Но инстинкта смерти у древнего человека не могло не быть, он же видел, как умирали (погибали) другие люди и животные, в том числе от его рук. Повышенная тревожность могла сигнализировать о возникающей или возникшей опасности.
В одной из своих наиболее известных работ «По ту сторону принципа наслаждения» 3. Фрейд писал, что, скорее всего, целью жизни должно быть старое исходное состояние, когда-то живым существом покинутое и к которому оно, обходя все достижения развития, стремится возвратиться. «Если мы признаем как не допускающий исключений факт, что все живое умирает, возвращается в неорганическое, по причинам внутренним, то мы можем лишь сказать, что цель всякой жизни есть смерть, и, заходя еще дальше, что неживое существовало прежде живого»[62].
Как представляется, это положение нуждается в существенном уточнении. Действительно, неживое существовало прежде живого и все живое умирает. Но почему целью всякой жизни является смерть? Думается, что это не цель, цель ставят перед собой живые люди, поэтому смерть представляет собой не цель, а конец жизни. О таком конце знают все люди, достигшие определенного возраста.
Далее 3. Фрейд утверждает, что «когда-то в неживой материи каким-то еще совершенно невообразимым силовым воздействием были пробуждены свойства жизни. Может быть, это был процесс, примерно похожий на другой процесс, пробудивший позже в известном слое живой материи сознание. Возникшее тогда в до тех пор неживой материи напряжение, стремилось уравновеситься; так был дан первый первичный позыв — возвращения в неживое. Жившая в те времена субстанция еще легко умирала; жизненный путь ее был еще, вероятно, краток, направление его предопределялось химической структурой молодой жизни. Возможно, что в продолжение долгого времени живая материя все снова создавалась и снова легко умирала, пока руководящие внешние воздействия не изменились настолько, что принудили оставшуюся в живых субстанцию к все более широким отклонениям от первоначального образа жизни и к все более сложным окольным путям достижения конечной цели — смерти. Эти окольные пути к смерти, в точности удержанные консервативными первичными позывами, дали бы в настоящее время картину жизненных феноменов. Если считать природу первичных позывов исключительно консервативной, то нельзя прийти к другим предположениям о происхождении и цели жизни»[63].
Науке в целом известно, каким образом возникла жизнь, но и здесь ответ неокончательный. Смерть, конечно, можно рассматривать как одну из попыток уравновешивания, но в этом случае следует признать, что природа обладает неким разумом и, что-то давая, потом отбирает. Представляется все-таки, что это происходит отнюдь не разумным путем, охватывая человека, животных и растения. Человек страшится смерти, не размышляя — цель ли это; его занимает, охватывает всего главное — что это смерть, то есть конец.
Людям свойственен инстинкт самосохранения, что и рождает страх смерти. Совместное существование людей служит не нахождению ими пути к смерти, а усиливает их инстинктивный страх смерти и угрозы, исходящие от других людей. Человек убивает другого человека потому, что хочет сохранить свою власть, свою самость, роль и значимость, свою общину, нацию, веру и ее приверженцев, а возможно, и для того, чтобы обеспечивать собственный путь к смерти. Но тем самым он живет, продолжает путь к концу, противостоя всем опасностям, которые могут ускорить этот его путь. Страх смерти возникает не только вследствие естественных причин, но и в результате воздействия других людей, особенно на войне.
Мы не умираем лишь по внутренним, природным причинам, смерть может причинить многое другое. Но закономерность есть и во внутренних механизмах, и во внешних нападениях, даже если это были несчастный случай или техногенная катастрофы. Наличие причин и закономерностей внутреннего порядка означает, очевидно, приспособление к внешним условиям жизни, поскольку бессмертие повлекло бы бесконтрольную и бесконечную жизнь всех живых существ, чего не смогли бы выдержать внешние условия жизни, и живые существа неизбежно стали бы наносить друг другу ни с чем не сравнимый ущерб. Поэтому о смерти можно сказать, что она целесообразна, но не с позиций данного человека, а живой жизни вообще. Тем не менее она не станет менее страшной для конкретной личности, даже несмотря на то, что люди, заботясь о себе, придумали душу и загробный мир. Смерть не позднее приобретение природы, она была всегда, с самого начала, поскольку природа «не могла допустить» безграничное размножение живых существ.
Единственную движущую силу жизни К. Г. Юнг назвал либидо, но 3. Фрейд полагал, что помимо инстинкта самосохранения действуют еще и другие инстинкты, либидозные инстинкты соединяются с другими инстинктами «Я». 3. Фрейд признавал, что инстинкт «Я» включает в себя либидозный компонент, но ничего больше доказать не смог.
Смерть в современном мире отнюдь не вытеснена из общественного сознания, и напрасны опасения, что якобы общество ведет себя так, будто никто не умирает. Дни траура, похороны, некрологи, вечера и концерты памяти усопшего и другие такого же рода мероприятия иронию во всех странах мира и у нас в стране с такой же регулярностью, как и раньше. Поэтому нет оснований думать, что этические нормы на этот счет утрачены. Проблемы смерти изучаются биологией, физикой, медициной, философией, психологией, историей (особенно археологией), этнологией, культурологией. Исследования проблем смерти и всего с ней связанного имеют непреходящую ценность, позволяют понять и объяснить ушедшие от нас цивилизации, в которых так актуальны были уход человека в иной мир, церемониалы и процедуры, сопровождающие его, следовательно, проникнуть в окружавшую его культуру.
Если бы смерть тщательно скрывалась, он была бы еще страшнее, но некрофильских личностей и это бы не остановило, поскольку они все знают или, точнее, ощущают, что она существует. Им только неведомо, какова она, что скрывается за «тем занавесом», что с ними будет и будет ли вообще.
Можно представить себе смерть как потустороннее длительное, даже бесконечное путешествие. Или как мгновение, пусть неприятное и страшное, за которым выступает нечто, хорошее или очень хорошее, плохое или очень плохое. Все варианты назвать невозможно, они у разных людей и в разные эпохи, разные верования и личностные или внешние условия и т. д. различны. Общепризнанно, что лучшая из смертей мгновенная и внезапная. Представляется, что, помимо пыток и мучений, страшны две вещи: ее ожидание и сама идея смерти, живущая в нас на организменном уровне, и она является главным предметом нашего страха. Смелость идти навстречу смерти есть свидетельство доблести человека, идущего к изменчивости бесконечного ряда мгновений. В душе может сталкиваться ужас умирания и с