Таким образом, церковный запрет хоронить на общем кладбище тех, кто покончит жизнь самоубийством, порожден обычным страхом смерти.
Знание о критических моментах жизни, в частности о чьей-то смерти, похоронах и т. д., имеется у большинства людей, что составляет их личный опыт об идее смерти. У современного человека не меньше причин, объективных и субъективных, для возникновения страха смерти. Некоторые из них связаны с драматическими, даже катастрофическими событиями в индивидуальной жизни, когда появлялась угроза гибели.
Убийства и внезапные нападения, несчастные случаи, техногенные катастрофы, войны и общественные бедствия, неизлечимые болезни и т. д. создают различные угрозы человеку. Как отмечают С. и К. Грофы, переживания, относящиеся к смерти, могут быть связаны с обстоятельствами рождения[70].
Разумеется, страх смерти не единственный страх, их множество — от откровенных и грубых до тонких проявлений, далеко не всегда охватываемых сознанием и вызывающих общие состояния тревожности и беспокойства. Большинство людей достаточно успешно справляется с ними в своей повседневной жизни, но эти страхи усиливаются в критических состояниях субъекта или в критических состояниях общества, в ситуациях неопределенности, в ситуациях новых и неожиданных, когда неизвестное и непонятное воспринимается как реальная угроза.
Существует несколько классификаций страхов. В частности. Д. Д. Фрезер классифицировал страхи первобытного человека С. и К. Грофы среди прочих выделили страх неведомого и страх утраты контроля. Первый обычно возникает у людей, которые не готовы к внезапно возникшим обстоятельствам. Переживания страха могут быть вызваны угрозой утраты контроля. Думается, что страх может называться страхом в первую очередь в тех случаях, когда он вызван ощущением надвигающейся катастрофы, грозящей самой жизни. Именно в этих случаях он особенно ярок и интенсивен, даже если никаких страшных событий объективно и не было. Проведенные автором этой книги наблюдения некрофильских убийц показывают, что наряду со страхом смерти им присущи страх утраты контроля, причем оба они тесно переплетаются. Само убийство одной из своих функций имеет попытку обеспечения контроля над ситуацией и тем самым снижения уровня психотравмирующих переживаний, связанных с ощущением наступающих катастрофических событий. Однако, как уже отмечалось, стремление обезопасить себя от смертельной опасности сочетается у них с тягой к тому, что лежит за жизнью. Все их попытки таким способом снять страх утраты контроля всегда заканчиваются провалом именно по причине такой некрофильской тенденции.
Смерть принадлежит к величайшим тайнам природы и принципиально непознаваема. Страх перед ней — вечный и неизбежный спутник человека, он занимает особое место в его чувствованиях, восприятии мира и самого себя, хотя к ней можно относиться совершенно по-разному. Страх смерти скорее всего продиктован не тем, что человек теряет такую собственность, как жизнь, а непониманием самого этого явления, страхом перед чем-то ужасным, перед небытием и тем, совсем непонятным особенно для нерелигиозного человека, что обозначается понятием «вечность». Боэций верно утверждал, что мысль о смерти более жестока, чем сама смерть. Поэтому не исключено, что те, кто пережил клиническую смерть и утверждает, что смерть совсем не страшна, приходят к такому выводу именно потому, что мыслили о ней ранее совсем иначе. Ф. Бэкон писал, что для презрения смерти вовсе не нужно ни храбрости, ни несчастий, ни мудрости; для этого бывает иногда достаточно скуки. И он же не без оснований считал, что философы всеми своими успокоениями относительно смерти сделали ее еще страшнее. Люди боятся смерти по той причине, по которой дети боятся темноты, потому что не знают, в чем тут дело.
Как отмечалось, М. Элиаде высказал интересную мысль, что в современном обществе человек ощущает себя узником своей повседневной работы, в которой он никак не может уйти от времени. И так как человек не имеет возможности «убить» время в течение своих рабочих часов, он старается уйти от времени в часы досуга: отсюда и ошеломляющее количество отвлечений внимания, изобретенных современной цивилизацией. Чтение и зрелища позволяют человеку уйти от времени, выйти из своего собственного течения времени, чтобы идти в другом ритме, жить в иной истории. Для современной личности это является превосходнейшим отвлечением, дающим иллюзию господства нал временем, что, как «вполне можно предположить, удовлетворяет тайное желание человека уйти от неумолимого течения времени, ведущего к смерти»[71]. Можно, стало быть, утверждать, что это, видимо, один из возможных бессознательных путей преодоления страха смерти, особенно если повторить вслед за М. Элиаде, что современность изобрела великое множество отвлечений.
По мнению В. Райха, страх смерти идентичен неосознанному страху оргазма. Деструктивный импульс появляется в живом существе в том случае, если оно хочет уничтожить источник опасности. Тогда разрушение или умерщвление объекта является биологически осмысленной целью. В качестве мотива выступает не первоначальное удовольствие от деструкции, а заинтересованность влечения к жизни, в том, чтобы обойтись без страха и сохранить «Я» в целом. В опасной ситуации я уничтожаю то, что порождает ее, потому что хочу жить, не испытывая страха. Влечение к деструкции начинает служить первоначальной биологической воле к жизни. С этими положениями В. Райха можно согласиться, но с целым рядом весьма серьезных замечаний и дополнений.
Во-первых, не всегда агрессия, смертельная в том числе, осуществляется ради сохранения собственной жизни, то есть защиты. Во многих случаях убийца вполне четко осознает, что ему никто не угрожает, бессознательное не посылает ему об этом никаких сигналов.
Во-вторых, существует достаточно мною людей, которым сама агрессия доставляет удовольствие. Некрофильский человек убивает только ради убийства, но решает при этом свою собственную проблему. Она настолько значима, что чужая жизнь просто не принимается во внимание.
В-третьих, страх смерти не идентичен страху оргазма. У В. Райха автор настоящей работы не нашел убедительных доказательств этого.
В последнем аспекте большой интерес представляют уже упоминавшиеся взгляды В. Райха на агрессивную сексуальность. Он считает, что если она не имеет возможности найти удовлетворение, то все же сохраняется стремление к его достижению. Тогда возникает импульс на получение удовольствия любыми средствами. Агрессивная нота начинает заглушать любовную. Если цель достижения удовольствия полностью исключена, стала бессознательной или связана со страхом, то агрессия, которая первоначально представляла собой только средство, сама становится действием, разряжающим напряжение. Она приятна как проявление жизни. Так возникает садизм. Из-за утраты подлинной цели жизни развивается ненависть, самая сильная в тех случаях, когда встречаются препятствия любви или стремлению быть любимым. Вытекающее из ненависти стремление к уничтожению превращается в сексуальное действие, чему соответствует, например, убийство на почве полового извращения. Его предварительным условием является полная блокировка способности испытать естественное генитальное наслаждение. Тем самым садизм как половое извращение является смешением изначальных сексуальных импульсов с вторичными деструктивными. В животном царстве оно отсутствует и представляет собой лишь приобретенное свойство человека, вторичное влечение.
Эти конструкции В. Райха весьма ценны для объяснения многих убийств на сексуальной почве, хотя и не всех. Блокированные сексуальные потребности, как показывают проведенные исследования, приводят к насилию и убийству только часть сексуальных преступников, и больше при первых случаях агрессии, если преступления многоэпизодны. Блокированная сексуальная потребность действует не только на организменном уровне, она запускает в действие мощный механизм приятия — неприятия данного человека жизнью. Его отторжение, отчуждение ею закономерно может перевести его в категорию некрофильских личностей. При этом «перевод» в данном случае не следует понимать буквально и лишь как следствие несчастной и трагической жизни. Отторженным жизнью он может родиться, то есть быть рожденным не для жизни. Несчастная жизнь совсем необязательно приводит к смертельной агрессии, напротив, через очищение страданием она может обратить человека к любви к людям и самопожертвованию. С другой стороны, не следует рассматривать блокированные потребности организма в качестве причины деструкции вне социального контекста и межличностного взаимодействия. Поэтому вызывает некоторые сомнения утверждение В. Райха, что каждый вид самостоятельно проявляющегося деструктивного действия является реакцией организма на невозможность удовлетворения какой-либо важной потребности. прежде всего сексуальной.
Здесь речь идет именно о сомнениях, но не об отвержении полностью выподов В. Райха. Как представляется, названный автор прав, когда говорит о жестокости в характере наблюдаемых им больных, страдавших хронической сексуальной неудовлетворенностью, у злобных старых дев и аскетических моралистов. В то же время вполне можно представить себе человека, даже молодого, которого по каким-либо причинам совсем не заботит его сексуальная жизнь, и он не имеет возможности удовлетворять свои сексуальные потребности.
В отличие от З. Фрейда, который рассматривал влечение к деструкции как изначально биологическое, параллельное сексуальности, В. Райх вывел интенсивность влечения к деструкции и из степени сексуального застоя и отличал агрессию от деструкции. Это различие между внешне схожими понятиями вполне обоснованно, поскольку агрессия представляет собой неотъемлемое свойство целого ряда видов общественно полезной деятельности.
Хотя максимализация сексуальных переживаний человека, свойственная взглядам В. Райха, 3. Фрейда и некоторых других психоаналитиков, вызывает сомнения, но многие суждения этих авторов заслуживают самого внимательного отношения. В. частности, В. Райх утверждал, что страх пережить оргазм рождает ядро общего страха перед удовольствием, который порождается причинами структурного свойства. Радость жизни и удовольствие от оргазма идентичны друг другу. Самое крайнее проявление страха перед оргазмом образует общий страх перед жизнью