Как уже отмечалось выше, люди, у которых немощь некрофилии дарует им иллюзию всемогущества, должны быть духовно и интеллектуально нищими. Такими, наверное, были Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон. Такими, совершенно определенно, были Статин и Гитлер. Они не получили хорошего воспитания, выросли в неинтеллигентной, некультурной среде, получили явно недостаточное образование. У них были довольно суровые отцы, и в целом они были предоставлены самим себе.
Большинство стран пережили в своей истории периоды, когда ими правили не знающие границ своей власти некрофильские личности. Этой судьбы избежали разве только бывшие английские колонии — США, Канада, Новая Зеландия, Австралия, поскольку они начали с буржуазно-демократического строя и не успели взрастить своих домашних извергов. Поэтому можно сказать, что гитлеровская Германия и ленинско-сталинские страны — это откат далеко назад.
Наш отечественный душегуб Иван Грозный был, несомненно, душевнобольным человеком, и это сказывалось на его совершенно диких поступках, особенно совершенных им убийствах. Все это давало В. О. Ключевскому основания считать, что царь был «зверь от природы»[77].
Если, пофантазировав, мысленно представить себе, что тирану-некрофилу оставили все функции кроме одной — возможности убивать, посылать на смерть, нести захватнические войны, — он просто погибнет, ему незачем будет жить, он потеряет смысл жизни. Он не сможет понять, как можно править, не убивая. Иными словами, он не может жить без новой крови. Он не способен иначе быть.
Не случайно державные некрофилы были трусливыми людьми. По воспоминаниям Балабановой, журналистки, с которой Муссолини вместе работал в газете, после окончания рабочего дня, если на улице было темно, он боялся выходить один из здания редакции. Сталин был необыкновенно труслив: его старого товарища С. И. Кавтарадзе вместе с женой арестовали, пытали и приговорили к расстрелу, потом внезапно выпустили. Сталин стал приглашать его на обеды, на одном из которых он неожиданно сказал Кавтарадзе: «И все-таки ты хотел меня убить». Гитлер был храбрый солдат, в Первую мировую войну удостаивался наград за храбрость, но очень боялся микробов, считая, что они все набрасываются на него.
Э. Фромм утверждал, что «Гитлер был трусливым человеком, а поэтому ему всегда нужна была рационализация. Карл Вольф сообщает, что поздним летом 1941 г. Гиммлер присутствовал при массовом расстреле в Минске и был изрядно потрясен. Но он сказал: «Я считаю все-таки, что мы правильно сделали, посмотрев на это». Кто властен над жизнью и смертью, должен знать, как выглядит смерть. В чем состоит работа тех, кто выполняет приказ о расстреле»[78].
Страх у тиранов, как фундаментальное качество их личности, отмечают многие историки. Гай Светоний Транквилл об одном из самых свирепых диктаторов в истории человечества, Калигуле, писал:
«…В нем уживались самые противоположные пороки — непомерная самоуверенность и в то же время опаянный страх. В самом деле: он, столь презиравший самих богов, при малейшем громе и молнии закрывал глаза и закутывал голову, а если гроза была посильней — вскакивал с постели и забивался под кровать. В Сицилии во время своей поездки он жестоко издевался над всеми местными святынями, но из Мессаны вдруг бежал среди ночи, устрашенный дымом и грохотом кратера Этны. Перед варварами он был щедр на угрозы, но когда однажды за Рейном ехал в повозке через узкое ущелье, окруженный густыми рядами солдат, и кто-то промолвил, что появись откуда-нибудь неприятель и будет знатная резня, он тотчас вскочил на коня и стремглав вернулся к мостам…»
В характере римского императора Клавдия, о котором Светоний говорил, что «природная его свирепость и кровожадность обнаруживалась как в большом, так и в малом», древнеримский историк выделял недоверчивость и трусость. Так, на пир он выходил только под большой охраной; навещая больных, всякий раз приказывал заранее обыскать спальню, а ложный слух о каком-то заговоре привел его в такой ужас, что он пытался отречься от власти. Все приходившие к Клавдию подвергались строжайшему обыску.
В. О. Ключевский отмечал, что у Грозного с годами развилась способность «преувеличивать опасность, образовалось то, что мы называем страхом с великими глазами. Вечно тревожный и подозрительный, Иван рано привык думать, что окружен только врагами, и воспитал в себе печальную наклонность высматривать, как плетется вокруг него бесконечная сеть козней, которою, чудилось ему, стараются опутать его со всех сторон. Это заставляло его постоянно держаться настороже; мысль, что вот-вот из-за угла на него бросится недруг, стала привычным, ежеминутным ожиданием»[79]. Иными словами, он был тревожным, мнительным и трусливым человеком, идеально вписываясь в тип некрофильского владыки.
В наш век стремительной и всеохватывающей информации власть вождя или фюрера в недемократическом обществе определяется доверием и любовью к нему масс, толпы, но не в смысле скопища людей в одном месте, а как подавляющего влияния тысяч и даже миллионов серых, некритичных, интеллектуально и эстетически скудоумных людей.
Неудивительно, что для них в воздухе может носиться ощущение катастрофы — словно с гор свалилась лавина, которую ничто не способно остановить. Человек коллектива грозит удушить человека — личность, чьему чувству ответственности в конечном итоге обязано своим существованием все ценное в истории человечества. Масса как таковая всегда безымянна и безответственна. Так называемые вожди являются неизбежными симптомами массовых движений.
Поскольку же вожди готовы взять на себя часть забот и тревог, а, главное, могут защитить толпу от опасности, она дает им право уничтожать любого, кто посмеет нарушить покой толпы и защитить их ценности.
Естественно, что в демократическом обществе такое абсолютно немыслимо. Обожествленный же образ правящего идола начинает удивительным образом напоминать одну из главных архетипических фигур — Отца, который мог олицетворять грозные силы природы, быть шаманом, магом, богом или правителем, но всегда неумолимым хозяином первобытной орды. Он во всех случаях прав и внушал страх — парализующий, пронизывающий, уничтожающий, не дающий ни малейшей надежды на пощаду. Все остальные — маленькие, ничтожные, вечно подчиненные дети. Отец их породил и волен полностью распоряжаться их жизнями и судьбами. Страх перед ним навсегда въелся в человеческую душу, успешно прокладывая дорогу очередному тирану.
Бессознательная тоска по Отцу в принципе присуща всем людям и составляет психологическую основу веры в бога, помогая в то же время самым различным проявлениям деспотизма. Это извечная тоска по могущественному и справедливому Отцу, который, несомненно, защитит и решит все проблемы. Вера в него пробуждается уже в детстве с первыми жизненными трудностями и с первыми страхами. Развенчание или заметное ослабление Отца наносит огромный ущерб человеку, и именно по этой причине люди часто свергают царей, которые были не в состоянии олицетворять грозную нечеловеческую силу и тем самым обеспечить былое величие. Кстати, такая же участь постигала и богов, если они оказывались неспособными выполнить возложенные на них функции. Сами тираны достаточно умело и продуманно эксплуатировали стремление к Отцу, хотя и не оценивали это в современных психологических категориях, укрепляя тем самым свою власть.
Отец — фигура универсальная и нейтральная, это архетип рациональности, порядка, организации, это то, что вносит в жизнь четкость, взвешенность и ясность, оттесняя бурную стихию эмоциональности, непродуманности, чрезмерной увлеченности. Поэтому его нередко изображают мудрым и спокойным старцем наподобие микеланджеловского Моисея, пастыря и учителя людей, уверенно выводящего их из египетского плена хаоса и заблуждений в обетованную землю упорядоченности.
Крайне негативный вариант Отца — фашистский правитель, недвусмысленной и железной рукой проводящий только свою логику и свое видение жизни. Оснащение его цветистым «прилагательным» наподобие «вождь мировом революции», «великим учитель», «отец народов», «лучший друг», «великим кормчий» и т. д. отражает именно такую его роль. Причем тоталитарный правитель в некоторых областях жизни действительно устанавливает порядок и четкость, но это кладбищенский порядок, а четкость повторяет контуры могил. Это порядок, не терпящий никакого другого порядка, это организация, уничтожающая всякую другую организацию, если она не подчиняется ей. Это некрофильский порядок, который живет только насилием и жестокостью.
Такой порядок признает вполне естественным право некрофильского владыки убивать кого угодно и сколько угодно. Сам строй, политический режим предполагают возможность безграничного беззакония и произвола. Унавоженная же толпа воспринимает это как естественное наведение порядка, а потому только приветствует подобные действия. Впрочем, в большинстве своем она не имеет представления о законности, наивно, а скорее всего, по безграмотности своей, принимая свирепость и жестокость за право и справедливость.
Но не нужно думать, что каждый человек, зная, что и он в любое время может стать жертвой господствующего тирана, тяжко переживает свое угнетение. Напротив, во многих случаях повиновение сильной власти дает ему возможность избежать одиночества и ограниченности, обрести ощущение защищенности, приобщенности к тому, что обладает могуществом, самому приобрести власть и материальные выгоды.
Как и религия, тоталитаризм, во главе которого стоит некрофильская личность, активно и целенаправленно насаждает фанатизм, и охваченные им люди исповедуют, по существу, культ тотема, который представляется им вполне рациональной системой. Фанатизм так же необходим беззаконному строю, как и сами орудия насилия. Но очень важно отметить, что тоталитаризм осуществляет возврат к более древним, а не современным верованиям. Можно ли поэтому считать, что последние препятствуют подобному возвращению?