Вторая короткая вспышка сверхновой осветила небо. Третья, четвертая, пятая – они распределились пологой дугой, пересекающей светящийся терминатор Земли.
– Господи, – выдохнул Саламанка. – Истребители. Их сбили. Им крышка. – Он стоял, уставившись на экран, где картинку поспешно сменили на свежие кадры из Парижа: снятые с воздуха беспорядки в некровиле Ла-Дефанс. Оставалось лишь воображать крики детей, сгорающих на границе с космосом. В небесах нельзя воскреснуть. Даже Адам Теслер не в силах зачерпнуть пригоршню плазмы и вылепить из нее человека. – Самоубийство. Гребаное самоубийство…
– Эй, Саламанка. – Малышка с вьющимися волосами осторожно потянула его за руку. – Не ляпни что-нибудь, из-за чего у нас у всех будут проблемы.
Девушка – Саламанка представил ее как Розальбу – подвела их к столику под высоким рожковым деревом, увитым фикусом-душителем. Розальба встала позади престарелой женщины с такими голубыми глазами, каких Тринидад еще ни разу в жизни не видела. Рука девушки покоилась на спинке кованого стула, на котором сидела женщина, в собственнической манере, говорившей о защите, признательности, уважении. Мать, бабушка, возлюбленная? В обществе серристос столько же гендеров, сколько холмов в округе.
– Монсеррат, позвольте представить вам Тринидад, мою подругу. Тринидад, я хотела бы представить Монсеррат Мастриани.
Малькопуэло считали себя достойными La Crescentistas[133], но отец Тринидад признался, что верхом его мечтаний было приглашение на коктейль на террасе с кем-то из Мастриани. Они были первыми латиноамериканцами с итальянскими корнями в Старом Лос-Анджелесе, по-настоящему разбогатевшими до Рывка, и поэтому их положение считалось завидным. Почувствовав, что климат становится более теплым и влажным, они вложили средства в генетическое улучшение тропических фруктов, которые теперь росли на крупных агропромышленных фермах в восточных долинах. Естественная склонность биотехнологов к работе с чем-то малым и структурно безупречным привела их к инвестированию в развивающиеся нанотехнологические корпорады. Они наняли Адама Теслера в свой научно-исследовательский центр в Калвер-Сити. Пожизненный президент Марчелло Мастриани осудил исследования Адама Теслера на тему Постулата Уотсона как не имеющие коммерческого применения и отменил финансирование. Адам Теслер расторг свой контракт с «Мастриани СимуЛайф» с огромным скандалом, занял шесть миллионов долларов у консорциума Тихоокеанских банков и венчурных капиталистов и открыл собственное дело. Через три года Марчелло Мастриани умер от рака гортани. Еще через два года Адам Теслер воскресил пятидневный труп шимпанзе Роналду и открыл вечную жизнь.
Таким образом, Мастриани вошли в ту же категорию, что и голливудский агент, сказавший про Фреда Астера, что он «не умеет играть, не умеет петь, немножко умеет танцевать», и конструктор «Титаника», который думал, что спасательных шлюпок хватит, а потом угодил в Вальхаллу Раскаявшихся-в-последний-момент[134]. Тем не менее, в Ла Крессенте они были ближе всех к понятию «королевская знать».
Что-то подняло сеньору со стула. Что-то протянуло руку сеньоры.
Экзоскелет представлял собой прозрачную оболочку, охватывающую все части тела Монсеррат Мастриани, кроме головы и ладоней. Он блестел от нейросхем и выглядел как виртуальный комбинезон на максималках, как спасатель из Силикон-бич, напичканный полупрозрачными тектопластическими мышечными усилителями и пестрящий прожилками, по которым толчками передвигалась прозрачная жидкость с чем-то вроде песка. Конечно, Тринидад слышала о таких вещах. Она никогда раньше не встречала людей настолько больных, чтобы в них нуждаться. Сами Мастриани были среди тех, кто вострубил о чудесах, которые нанотехнологии могли предложить медицинской науке. Реальность заключалась в том, что лечение текторами оказалось чудовищно дорогим, а продление жизни, которое они предлагали, – настолько мимолетным по сравнению с фактической вечностью воскрешенных, что в случаях неизлечимой болезни общепринятой медицинской практикой стала молчаливая эвтаназия. Для Монсеррат Мастриани отказаться от порции «Успокой-чая» и смириться с унижениями экзоскелета было либо проявлением невыразимой смелости, либо неподражаемой трусостью из-за процесса воскрешения – так, по крайней мере, казалось Тринидад.
Она взяла протянутую руку, обменялась любезностями и постаралась не думать о гниющем гамбо[135]. У основания шеи старухи виднелась сетка воспаленных разъемов, где копошились цепкие интерфейсные щупальца костюма.
– Да, я абсолютный ужас, – доверительно прошептала Монсеррат. – Тем не менее, я чувствую непреодолимое желание нассать в глаза любому, кто использует слова «физически неполноценна» в пределах моей слышимости. Саламанка! – Это прозвучало с манерной властностью, сообразной для увядающей дворянки. – Принеси сеньоре Малькопуэло чего-нибудь выпить.
– Спасибо, у меня есть своя выпивка. – Она вытащила серебряную фляжку.
– Можно? – Монсеррат протянула жуткие руки. Понюхала содержимое, глотнула, вытерла губы и вернула фляжку Тринидад. – Катаешься на ягуаре, значит?
– Бабушка, – запротестовала Розальба.
– Мне восемьдесят три года, я умираю от третичного метастазирующего рака позвоночника – думаю, это дает мне право делать то, что вздумается, Розальба.
– Итак, Йенс уже здесь? – спросил Саламанка.
– Ищет своего связного, – ответила Розальба. – Не знает, когда вернется.
– А пока, – сказала ее бабушка, – поведай нам свою историю, Тринидад. Никто не приезжает в некровиль без истории. Будет приятно услышать что-нибудь новенькое, мы-то свои друг другу рассказали много раз. Йенс – игрок, и это его главная ставка; Саламанка устал жить, но боится умереть, как поется в одной старой песне; я, да ты просто взгляни на меня, моя история написана повсюду на этом отвратительном экзоскелете; Розальба – послушная внучка, которая так сильно любит свою абуэлу, что готова принять ради нее то, против чего восстает разум. Старые кости, обглоданные. Расскажи нам свою историю. Расскажи, что и почему, девочка. Исповедь – это таинство. Почему бы и нет?
Почему нет? Почему? Переверни этот воображаемый сентаво и посмотри, какая сторона засияет от синеватых вспышек молний. По изогнутой стеклянной крыше пробежала тень. Тучи. Крылья Громовой Птицы. Пламя свечей замерцало. Тринидад облизнула губы.
– Меня зовут Тринидад Малькопуэло, я родом из Ла-Крессенты, и я здесь сегодня вечером, потому что совершила ошибку, влюбившись в Переса Эскобара.
Я познакомилась с Пересом зимой, когда мы поехали в «Оверлук».
Мы отправились в горы, потому что захотели снега. Семья Марилены владела зимним домиком. Сколько угодно зимних развлечений, если мертвые не мешают. Мы зафрахтовали конвертоплан, наполнили его всяким и всякими – поесть, поболтать, потрахаться, – а также лыжным снаряжением и подарками к Рождеству, и велели лететь, пока не увидим снег. Перес оказался среди «багажа». Его нельзя было носить, есть или обнимать, его можно было либо уложить в постель, либо завернуть в подарочную упаковку и повесить в чулке над камином из настоящих дров. Скорее всего, и то, и другое: Арена, с которой я делила квартиру ради уменьшения налогов, стащила его с орбиты Сантьяго Колумбара и приготовилась к очень долгой, уютной зиме.
Мы выяснили, что имела в виду Марилена, говоря о мертвых. Первые несколько дней мы сталкивались с ними повсюду, все были в одинаковой позе: сидели в креслах, руки на бедрах, головы слегка наклонены, совершенно неподвижные, холодные и твердые, как стекло. В отключке, как сам «Оверлук». Мертвее мертвого. Кто-то предложил перенести их всех в гараж, но мы так и не решились взяться за дело. Кто-то еще предложил разморозить одного у камина, а не то мы траванемся трупным ядом, если продолжим «готовить» сами. До этого тоже не дошло.
Перес не разделял идею Арены о зимних видах спорта. Он отклонил ее приглашения на «гигантский горизонтальный слалом» и «женский спуск перед камином» и с первыми лучами солнца отправился в одиночестве бороздить замерзший океан. Оставшись в одиночестве – партнер, с которым я приехала, оказался истеричным занудой, – я наблюдала, как он вырезал кривые на снегу при боковом ветре, ведя свою доску по склону Плакальщицы. Когда он возвращался, в нем всегда было что-то светлое. Перес сиял. Доска, снег, небо, дух: элементарная сущность его самости.
– Искусство дзен-серфинга, – попытался объяснить мне Перес. – Теория всего учит нас, что у каждой вещи есть волновая ипостась. Мироздание базируется на волнах, десятимерная природа суперструн пересекается с четырьмя измерениями нашей вселенной. Реальность – это серфинг. Снег – это всего лишь одно из конечных состояний воды, на другом конце – облака. В середине – изгиб обратного течения. Когда ты избороздил воду во всех ее формах, ты понял воду, стал единым целым с водой, настроился на природу волны.
– В буддизме Нового Откровения смысла и то больше, – сказал я.
Он рассмеялся.
– Знаю. Я говорю это только для того, чтобы залезть девочкам в трусы.
– Но зачем ты это делаешь?
– Лезу в трусы?
– Занимаешься сноубордингом. Пытаешься оседлать великую волну.
– По той же причине. Я убеждаюсь, что жив, hermana.
«Оверлук» был началом конца для прежних отношений и концом начала для новых. Я отправилась на запад с Пересом, чтобы научиться искусству дзен-серфинга.
В первый раз, когда я увидела, как он исчез под грохотом рушащейся десятиметровой волны, я поняла: предел моих надежд – остаться неофитом на мелководье.
– Господи, Перес, я думала, ты утонул… – сказала я, обнимая его, холодного, мокрого, дрожащего и реального для меня. Он отлично выглядел в мокром неопрене.
– И что? Меня бы просто засунули в резервуар Иисуса, и, вынырнув, я бы попробовал опять, только на этот раз не смог бы утонуть.