Всегда остерегалась плохой кармы во время ливня.
Сектор за сектором, улица за улицей Кармен Миранда восстанавливала электроснабжение Мертвого города. В верхней части фасада cuadra – многоквартирного дома – ожил Джин Келли и начал плясать под водостоком. Йау-Йау вытерла лицо. Это всего лишь вода. Никто не просит танцевать и петь под дождем, просто потерпи. Она натянула капюшон вирткомба и вышла из темного переулка. Толпа на улице, похоже, редела. Костюмы от ливня портились; группы танцоров шушукались и смеялись, беспечно шлепали по переполненным канавам. Семейные оркестры устроили перерыв, укрыв под навесами магазинов драгоценные барабаны. Блеснули рога в свете уличных фонарей, качнулись резиновые груди: группа омерзительно прекрасных desconfigurados[152] шла через толпу; величественные демоны, черные как грех, возвышались над заурядными гуляками, блистая сатанинским высокомерием.
Мертвые и живые вели себя с подчеркнутым спокойствием, как разводящиеся супруги на последнем званом ужине. Но это не скрывало их тревогу. Свечение над Ла-Брея Йау-Йау видела даже сквозь завесу дождя.
– Йау-Йау.
Не голос, а бульканье кровавых пузырей, протянутая рука – осколки костей, торчащие из разорванной плоти. Ногти обломаны. Йау-Йау узнала цвет лака.
– Яго?
– Твою ж мать, это больно… А говорили, что мне никто больше не сумеет навредить. Вот сволочи.
Вирткомб загрузил из небольшой встроенной памяти правила элементарной первой помощи. Йау-Йау осторожно вывела Яго из укрытия за ящиками из-под фруктов и массивными мусорными баками, уложила на спину. Его грудь вздымалась под оболочкой из блестящей лайкры, в теплом, пронизанном неоном воздухе дыхание превращалось в пар. Прохожие шли мимо. В некровиле кровь на асфальте не удостаивали даже беглым взглядом.
– Иисус, Иосиф и Мария… Яго…
Из уголка его рта сочилась кровь. Видя, что он не может даже пошевелиться, Йау-Йау присела рядом и вытерла кровь узорчатой подкладкой своей кожаной куртки. Те, кто его бил, целились в голову. Лупили бейсбольными битами, металлическими трубами, молотками. Он закрывал лицо руками. Кисти, предплечья, плечи больше всего пострадали. Левая бровь кровоточила без остановки, уши ужасно распухли и посинели. Кровь и пудра с блестками. Йау-Йау задалась вопросом, не отравится ли он.
Яго рассмеялся. Явственно заскрежетали сломанные ребра.
– Со мной все будет в порядке. Шалтай-Болтай соберется сам. Они не должны были бить меня так сильно. Ублюдки… – Он осмотрел изуродованные руки. Дождь размазал кровь по запястьям. – На то, чтобы привести их в нужный вид, ушло пять часов!
– Кто это сделал, Яго? Мясо? Некрофобы?
Яго покачал головой, его затошнило, и он сплюнул в канаву.
– О, ради Бога, помоги мне встать. Как же это унизительно. – Йау-Йау подняла его и, как сломанную куклу, прислонила к стене магазина электротоваров. Для четырех утра – классическая поза: вечер с другом и бутылкой удался.
– Йау-Йау, послушай. Мартика Семаланг. Ее схватили.
– Ее схватили? У кого она? Что случилось?
– Первый признак хорошего адвоката – пытливый и дисциплинированный ум. – Яго поморщился. – Люди, которые сделали это со мной… Я встретил ее, как ты и сказала, на углу, прозвучали правильные пароли, «Лестница в небеса», «Долбаный Дэвид Нивен», вся эта хрень для пятилеток. И вот она задает вопросы, на которые я не знаю ответов, и я пытаюсь сказать ей это, как вдруг подъезжает большая черная машина, и шесть придурков-модификантов выходят, бьют меня битой по физиономии, тащат эту Семаланг внутрь, бьют меня еще немного, потому что им, кажется, очень понравился сам процесс.
– Ох, Яго.
Неужели все это должно было случиться? Неужели в каждом частном расследовании необходимо вот так бегать туда-сюда, не понимая, что происходит? Бывало ли когда-нибудь, что все части головоломки складывались, как в модели континентального дрейфа, и адвокат-расследователь мог спокойненько сидеть и решать проблему в тишине и уюте своей гостиной, с пивом и приятной фоновой музыкой?
– Окажись на моем месте ты, carnito[153], тебя бы уже засунули в резервуар Иисуса. Я пытаюсь донести до тебя эту истину. Большая черная машина – помнишь? Это был катафалк из Дома смерти. Со знаком в виде буквы V на двери, да-да. И я узнал шныря в костюме, который командовал. Большой говнюк по фамилии Ван Арк. Он знаменитость. Руководит центральным Домом смерти Святого Иоанна. Эй. Постой, Йау-Йау. Вижу, ты готова умчаться прочь, стуча каблучками, и причинить добро по списку. Но сперва вспомни наш прерванный разговор.
– Что-то про какого-то Макгаффина?
– М-да. Что получится, если забрать у адвоката усилители памяти… Макгаффин – это приспособление для ловли львов в Шотландии.
– Я помню: но в Шотландии не водятся львы.
– Следовательно, никакого макгаффина не существует. И уж точно никакого Ларса Торвальда Алоизиуса МакГаффина. Его никогда не было, если не считать фильмов Альфреда Хичкока. Хорошо, что у тебя удобная обувь, Йау-Йау, потому что кто-то играет с тобой в догонялки. – Яго махнул рукой, поморщился и несколько мгновений дышал с трудом. – Вот дерьмо. Тебе не кажется, что такие вещи никогда не случаются с нелюбимыми платьями?
– У меня нет никаких платьев, Яго.
– Тебе же хуже. В классической теории Хичкока у «макгаффина» единственный смысл – заставить человека, который уже бежит, не останавливаться.
– То есть меня?
– И того, кто попытался тебя токнуть. А также того, кто забрал у меня твою клиентку. Пока вы все бегаете вокруг, как безголовые петухи, по-настоящему важные события происходят где-то совсем в другом месте.
– А Мартика Семаланг?
– Querida, она и есть макгаффин.
Таким вещам не учат на юрфаке, abogadito.
– Кажется, у меня есть несколько вопросов, которые хотелось бы задать этому Ван Арку. С тобой все будет в порядке, Яго?
Он показал ей руки. Обнаженная кость уже покрылась полосами розовой синтетической плоти. Струпья затвердевали, рубцовая ткань усыхала, синяки исчезали на глазах.
– Я же сказал, что соберусь. – Кривая полуулыбка, среди руин макияжа выглядевшая жутковато, оказалась всем, на что ему хватило сил. – Йау-Йау! – Она уже одолела половину квартала. – В кои-то веки возьми такси.
На пожарной лестнице главного Дома смерти в некровиле Святого Иоанна Йау-Йау poco a poco[154] вскрыла замок.
Все вирткомбы профессионального уровня обладали встроенными рудиментарными техническими возможностями; нити из пальцев проникли в молекулярную решетку замка, наносистемы транслировали схемы на ее сетчатку и просчитывали перестановки. С точки зрения Йау-Йау, чьи миелиновые оболочки нейронов за годы употребления неуроускорителей привыкли к гиперскоростям корпоративных процессоров, все происходило с той же мучительной неторопливостью, как и рост бонсай, которые ее дедушка развесил в хитроумных проволочных люльках на водостоках сампана, подальше от неуклюжих двуногих и грязной морской воды. Крошечные деревца в крошечных горшках, обвязанные медной проволокой. Девятилетняя Йау-Йау их жалела, чувствуя, что видит собственное прошлое и будущее.
«Ты смотришь как человек; чтобы все правильно понять, смотри как дерево, – сказал дедушка, поскольку от китайских дедушек ждут мудрых речей. – Ты видишь страдающие души, связанные тугой проволокой, пойманные в ловушку. А деревья – души борющихся за свободу, рост, самовыражение, поиск пути к совершенству. Это может занять много жизней, ты и я, возможно, уйдем в Мертвый город к тому времени, когда деревья достигнут совершенства, но они знают, что однажды будут свободны».
Вирткомб передал на ее зрительную кору медленно растущую зеленую паутину, сетку капилляров: графическое отображение сигнализации Дома смерти. Сама Йау-Йау на схеме была отображена нелестным символом «женщина».
«Оценочное время до конца сканирования: семьдесят восемь целых шесть десятых секунды», – напечатал вирткомб на внутренней стороне ее глазных яблок. Зубы мудрости и те растут быстрее. Голубовато-зеленый икарозавр длиной не больше кисти Йау-Йау наблюдал за ней со своего сухого насеста под козырьком, плотно прижав к телу кожистые крылья. Адвокатесса хмуро посмотрела на него: еще один грязный паразит, пожиратель мусора.
После того, как дедушка погиб во время пожара в сампане, она сняла медную проводку со всех его бонсай, сказав им: «Будьте свободны, развивайтесь!» Она не знала, что ветка, которую однажды вынудили согнуться, никогда не станет прежней. Искривленный ствол не может выпрямиться и потянуться к солнцу. В течение года все деревья дедушки погибли от недостатка ухода, но Йау-Йау усвоила урок. Она избежала проволоки, которая могла бы ее связать; железная воля к успеху, стремление расти навстречу свету завели ее в круги, о которых Город утопленников мог только мечтать, однако перипетии и детские травмы от жизни в Сампан-Сити навсегда оставили отметины на ее душе. Дерево, которое подвязали слишком туго, сказал дедушка, сохранит следы от проволоки. Йау-Йау была экспертом по таким следам.
«Сканирование завершено», – сообщил вирткомб. Паутина информационных вен и артерий потускнела; узор схем толщиной в микрон втянулся через промежутки между молекулами обратно в кончики пальцев Йау-Йау. Засовы отскочили с приятным лязгом. Вытерев дождь с лица тыльной стороной ладони, адвокатесса напустила на себя серьезный вид и пнула зеленую дверь.
– Ой, – сказала Йау-Йау.
– Здрасьте, – ответил человек с очень большим пистолетом, который ждал по другую сторону зеленой двери. – Сеньора Мок? Будьте добры пройти со мной.
– Вы Ван Арк?
– Я Ван Арк. – Выше ее, темнее, лучше подвешен язык. Моложе, если не считать глаз. Глаза мертвецов, как и руки трансвеститов, выдавали их истинную сущность.
– Вы украли моего клиента. – Мертвец не ответил. – Ваши головорезы избили моего хорошего друга.