Миколка все звонил, рассылая по ночному воздуху звонкие невидимые стрелы. Каждый удар притягивал новые полчища мертвой литвы: сама земля Русская изрыгала их, скопившихся в чреве ее за многие века, и не желала больше держать их в себе. Темная слепая стена смыкалась вокруг бугра. Мертвая литва хотела бежать от колокола, грозящего ей гибелью, но не умела повернуть вспять. Но и на склон бугра ступить упыри не смели и лишь теснились у подножия, все плотнее и плотнее. Передние уже упали и кряхтели под ногами других, давящих их.
Николай, Егорий да Илья, трое покровителей земли Русской, на вершине бугра хранили неподвижность, только Николай все отвешивал удары в колокол. А перед ними волновалось то «черное море», прибежище и источник всякой пакости, скрипящее, кряхтящее, громыхающее ржавым оружием, воняющее тухлой кровью. Казалось, еще немного, и оно поднимется, захлестнет бугор, поглотит и их троих, и серебряную звезду-колокол, блистающий в свете луны.
И вот море заволновалось, расступилось… По возникшему проходу к бугру двинулся двуединый предводитель мертвой литвы: братья Ливики, безглазый, везущий безногого. Волколак разорвал их на части и расшвырял по Звон-горе, но эти двое умели собрать себя из клочков, только стали еще мерзостнее на вид. С каждым разом они делаются все ничтожнее, подлее и злее. Сквозь свежесть ночного бора от них разливалась трупная вонь, но они по-прежнему угрожали живым.
Завидев на бугре троих старейшин, безногий оскалил зубы и зашипел по-змеиному. Поднял руку, готовясь указать своему воинству цель.
Миколка ударил в колокол в последний раз – двенадцатый. Звон покатился по бору, перекинулся на небо. Он длился и длился, как особенно мощный удар грома, который не прекратится, пока не обойдет все небо кругом. Каждая сосна в бору зазвенела в ответ.
По облакам выше и ниже луны разливалось ярко-красное свечение – в эту ночь на них отражалась не забытая кровь, пролитая в древних битвах.
Бор Тризны осветился. Изнутри каждого бугра стал пробиваться свет. Заметив его, упыри съежились и замерли, только шипение усилилось. Теперь казалось, что весь бор полон свернувшихся клубком черных змей.
Сияние образовало полукруг на склоне каждого бугра, подобный наполовину вставшему солнцу. В полукруге появилось еще более яркое пятно огня, так что даже старейшины прикрыли глаза ладонью. Живой огонь вышел из склона – и перед каждый из бугров оказался всадник в боевом уборе, в шлеме, в кольчуге и с копьем.
Самый статный из них появился там, где висел колокол, и прочие вскинули копья, приветствуя его. Над ним колыхался золотой стяг – птица-сокол сорвался с древка и взмыл ввысь. А всадник поднял копье и метнул его в съежившихся братьев Ливиков. Яркая спышка – и двуединое чудище разлетелось в клочья, клочья еще в воздухе разом обуглились и пали на землю горстью праха.
Тут заревело все упыриное воинство, видя свою гибель. Статный всадник вынул меч из ножен, указал на них – и огненная дружина устремилась вперед. Словно брошенный горящий факел, каждый врывался в черную тучу мертвой литвы, и та рассыпалась прахом от одного касания его копья, меча, даже пламенеющих копыт коня. Бор наполнился гулом, грохотом, треском; тьма и пламя смешались в яростной схватке, и ничего уже нельзя было разобрать, кроме вспышек среди мрака. Даже Миколка прикрыл глаза: ждал, что вот-вот сосны вспыхнут и бор превратится в одну огромную печь. Взметнется пламя до неба, и не уцелеет на земле ничего в этой непрекращающейся веками борьбе, борьбе-судьбе, неизбежной, как сама жизнь. Веяло жаром и острым запахом грозы, пламя жгло мертвую литву, от летящих искр начинали тлеть сосны, сухая хвоя, палые сучья.
Но вот битва утихла. Пламя приугасло, стали видны очертания двенадцати всадников, а сверху лила серебряный свет луна, остужая их после пыла схватки. Искры на земле медленно гасли. Всадники выстроились перед буграми, князь стоял впереди. Трое старейшин молча поклонились им в пояс, и князь убрал меч в ножны. Шагом всадники двинулись к буграм, и каждый вошел в свое вечное пристанище. Князь Игорь Буеславич, витязи его – Радобуд, Борыня, Велебой, Станиша, Гвоздец, Деревик. А с ними Теребец, Березовец, Вязник, Твердята да Воймир. Может, при жизни у князя Игоря таких богатырей в дружине и не водилось, но про прошествии трехсот лет они, почитаемые внуками деды, обрели силу.
Огненные ворота затворились, сияние погасло. Луна в желто-красном венце подтянула к себе облака и закуталась в них, собираясь спать. В Тризне воцарилась тьма, разбавляемая лишь светом звезд. Трое старейшин наконец сошли с мест, переглянулись… и заметили возле себя еще одну темную фигуру, четвертую.
– А ты кто? – охнул Егорка.
Его зоркий глаз видел: перед ними не живой человек, а тень, задержавшаяся возле них, когда все ее сородичи ушли.
– Я – Стремил-богатырь, – тихим глухим голосом ответила тень.
– Что ты здесь ищещь? Или тебя честью да местом обидел господин твой?
– Ни честью, ни местом не обидел меня господин мой. Тридевятьдесят лет терплю мученье, покоя обрести не могу. Где жена моя, Талица? Я больше света белого ее любил, сильнее солнца красного, а сгубил от безумия наведенного. Ни на том, ни на этом свете мне покоя нет. Ищу ее и не нахожу нигде. Так и буду искать, пока белый свет стоит. Не видали ль вы ее, старцы мудрые?
– Жена твоя нынче от страдания избавлена, – ответил ему Миколка. – Она там, где ни зла, ни обид больше нет.
– Простит ли она меня?
– Она тебя простила. Ты не встретишь ее больше, нет тебе ходу в то царство, где она пребывает, но да будет с тобой покой отныне.
Темная тень поклонилась и растаяла. И ночь ожила, бор просветлел под лунным светом. Прошло мгновение ясной тишины, и где-то вдали, как крошечный живой колокол, серебряную трель рассыпал упорный, не желающий расставаться с летом соловей…
Глава 17
Демка сидел за столом у себя в избе. Перед ним лежал ломоть хлеба, очищенная луковица – его ужин. Ефрем после работы звал к себе за стол, и Мавронья звала, и ее сыновья, и еще трое звали, пока он шел через посад и Погостище от кузни. Шел поздно, на самом закате – работы стало много. Избыв упыриную беду, все кинулись косить, да и жатва уже совсем близко. Но Демке не хотелось сидеть с кем-то и дотемна толковать о недавних чудесах. Говорят же, что волколаки отличаются угрюмым и нелюдимым нравом – видать, уже сказывается тайная шкура, если ему всего милее пустая изба, где из общества одни пауки по углам. На поповский двор, где Еленка кормит блинами со сметаной Куприяна, Вояту, Миколку и обеих девушек, его что-то не зовут. Рылом, знать, не вышел.
Позади хлеба и луковицы стояла деревянная миска с треснутым краем. В миске, будто горох, было насыпано несколько горстей серебра – его доля клада. Этим, как Демка думал, и объяснялось дружелюбие сумежан. Теперь он может завести свое хозяйство, чтобы в избе запахло похлебками и даже пирогами. Было бы кому их печь. На этой мысли Демка еще сильнее нахмурился. Рука коснулась груди, где под рубахой пряталась небольшая, литая из меди иконка. Сисиний, Сихаил… Медный ангел неизменно приводил ему на память лицо Устиньи – ее большие серые глаза в черных ресницах, высокие скулы, немного впалые щеки, тонкий побородок – и от этого накатывала и отрада, и нежность, и горькая тоска.
В дверь постучали.
– Здорово в избу! – крикнул снаружи мужской голос.
Демка с неохотой встал. Отворил дверь – и невольно вздернул брови, обнаружив на крыльце Киршу, Вуколова сына.
– Лезь в избу, – неохотно ответил Демка, не вспомнив никакого повода его не впустить. – Чего надо?
Кирша вошел, стащил шапку, огляделся. Демка приметил на его лице разочарование – будто гость ждал, что по щучьему веленью Демкина пустая изба превратится в боярские палаты с расписными сводами и резными лавками. Но потом его взгляд упал на серебро в миске и загорелся.
– Да вот, пришел поглядеть, как ты тут устроился. И сестра, и мать меня все толкают: сходи к Демке, может, он нуждается в чем… Там, поесть приготовить, из одежды чего пошить. Один же он там…
Кирша еще раз скользнул изучающим взглядом по углам, проверяя, точно ли Демка тут один.
А тот хмыкнул, не сдержав усмешки:
– Чего это вы обо мне беспокоитесь?
– Так не чужой же ты нам! Сколько лет… Зря мы на тебя пеняли, мол, Хоропушка… Это все та бесовка. А на тебя мы обиды не держим, так и знай!
При упоминании бесовки Демка снова тронул иконку на груди – и вспомнил Устинью.
Кирша явно мялся, озирался, перекладывал шапку из руки в руку – вроде бы имел что-то на уме, но не решался приступить к делу.
– Чего надо-то? – не выдержал Демка. – Говори уж, коли пришел.
– Мы так рассудили… – Кирша разгладил рубаху на коленях, – коли у тебя ныне достаток завелся… жениться тебе надо!
– Ох, неистовая сила! – Демка чуть не подпрыгнул от неожиданности, потом засмеялся. – Ты, что ли, сватом пришел! Мне Мавронья уж все уши прожужжала. Мол, хозяйство заведешь, жена приданое принесет…
– Приданое мы дадим, ты не сомневайся! Изба у тебя есть, а мы и утвари, и свинью, и пяток овец… Жеребенка тебе отец отдаст, двухлеток есть хороший, выкормишь, подрастет – будет тебе и конь!
– Приданое? – Брови Демки взошли еще выше. – За кем?
– Да за Агашкой же! – Кирша подтвердил его догадки. – Ты хоть теперь человек состоятельный, в славе доброй, а все же не отрок, вдовец, да и лет тебе… Вдовушку тебе надо брать. Агашка у нас – в самой поре, тебя моложе лет на пять, и собой хороша. Детей нет, чужих захребетников тебе не притащит, а своих, глядишь, и народит еще. Хоропушка тебе был друг, так чего бы тебе его вдовушку не приветить? Будете жить, его добрым словом поминать…
Демка молча припечатал ладонь ко лбу, прикрывая глаза. Будто мало он нагляделся на Хоропушкино счастье, чтобы себе того же пожелать! А Вукол, видать, увидел случай сбыть дочку с рук. Думает, Демка и морковке будет рад, а все-таки уже не голодранец.