Над раной своего пса Егорка пошептал, поводил вокруг пальцем – и та закрылась, подсохла на глазах. Только эта рана сейчас и подтверждала, что блестящие звериные когти на почти человеческой руке Демке не приснились. А подпусти он чудище ближе – одним ударом могли бы живот разорвать.
Вернувшись в избенку – та вся была столь мала, что Демке, с его ростом, только и было место улечься, – он растянулся на лавке, укрылся своим кожухом. Закрыл глаза и подумал: не дай бог, приснится это страхочудище… Лучше бы Устинья приснилась. Потянуло к ней, как тянет из холода в тепло, из тьмы в свет. Можно же теперь и навестить их с Куприяном в Барсуках, рассказать, что тут произошло. Даже надо – Куприян лучше других разберется, что такое это было… и не вернется ли оно опять. И с мыслью, что жуткое происшествие дает ему вполне весомый повод наведаться в Барсуки и рассказать о нем, не стыдясь себя, Демка заснул почти счастливый.
Через отворенную дверь на пол возле лавки лился солнечный мед. Свежий теплый воздух, налитый духом трав, нес блаженство с каждым вдохом, птичий утренний гвалт усилился и звучал деловито. Открыв глаза, Демка вспомнил ночь – и содрогнулся. Не верилось, что все случилось наяву, но уж слишком жива была в памяти та жуть.
Егорки в избушке не оказалось – видно, давно ушел к стаду, гостя будить не стал. Пригладив волосы, Демка вышел и направился к луговине: посмотреть, остались ли какие следы. Да и просто тянуло к месту, где видел невиданное. Посреди ясного летнего утра в ночную жуть совсем не верилось.
Еще по дороге через рощу до Демки стал долетать гул голосов. На луговине обнаружилось целое общество: несколько десятков сумежан осматривали траву, толковали и спорили.
– Да вон он! – завопил вдруг кто-то.
Демка вздрогнул и живо огляделся: неужели страховидло опять вылезло? Или нашлось в кустах дохлым? Но оказалось, что показывают на него, и к нему обратились десятки изумленных лиц.
– Демка, смотрите! Сам идет!
– Живой?
– Живой!
– Желанныи матушки!
– Стой, погоди – живой ли? Может, он сам теперь упырь!
– Да он всегда таким был! – хихикнул старик Немыт.
– Демка, ты жив! – К нему почти подбежал Ефрем. – А крестная твоя воем исходит – думает, сожрало тебя то чудище!
Демку мигом окружили, осмотрели, даже потрогали. Оказалось, по Сумежью прошел слух, что ночное чудище его разорвало и сожрало. Мальчишки рассказали, что Демка вместе с Егоркой остался отгонять волколака, вооруженный только горящими сучьями из костра, но вслед за ними в погост он не вернулся, и что с ним стало, доселе никто не знал. Шли сюда, опасаясь найти его растерзанным в клочки.
– Да живой я, живой! – отбивался Демка. – Руки убери, нечего меня щупать, я тебе не девка!
– Павшину кобылу волколак чуть не загрыз! Вот такие у нее царапины, и укушено прямо на шее!
– Да ты расскажи, как вы отбились-то?
– Ты как – порты не намочил? – ехидничал дед Немыт.
Все хотели услышать от взрослого видока о событиях ночи. Стоило Демке заикнуться, что не до басен ему, поесть бы чего, как сам староста Арсентий повел его к себе домой, усадил за стол, велел бабам подать всего, что сыщется в печи и в погребе. Сама хозяйка низко кланялась Демке, призывала на его нечесаную голову божье благословение: среди спасшихся ночью отроков был и ее младший сын Кирюха. Демка и правда сильно проголодался; смущенный непривычным почетом, он налегал на кашу с маслом и блины со сметаной, а человек пять-шесть лучших сумежских мужей сидели на лавке и ждали, когда можно будет приступить к расспросам. Во дворе гомонили бабы; через их толпу с воплем пробилась Мавронья, растолкала отцов и припала к Демкиной груди: она его уж оплакала.
Суета продолжалась далеко за полдень. Демка не раз пересказал, что видел, слышал и делал, но, помня наказ Егорки, не упомянул о замеченном сходстве волколака, как он думал, с Хоропуном. Вуколовы домочадцы тоже были в числе слушателей и, судя по их ошарашенным лицам, о своей беде уже и забыли.
Вспомнив о работе, Демка пошел было в кузню, но и там весь день толпились любопытные, и Ефрем, которому они мешали, отправил Демку домой. Лишь ближе к вечеру от Демки отстали: надо было решать, как пережить ночь. Собрание перед Власием постановило в ночное лошадей не гонять, запереть ворота Погостища, а на валу разжечь костры и выставить сторожей. Посад тоже окружить со стороны поля цепью костров, заготовив побольше смоляных факелов – метать в чудище, если покажется. Демка вспомнил, что Егорка упоминал о полнолунии: выходило, что обороняться надо еще две ночи, потом волколак сам сгинет. До следующего полнолуния…
Когда расходились с площади, кто-то тихо окликнул Демку и тронул за рукав. Обернувшись, он увидел Еленку, попову вдову. Выглядела она бледной и озабоченной, как все бабы, хотя сыновей-подростков у нее не имелось, а была только Тёмушка, единственное ее дитя.
– Демка, зайди ко мне, сделай милость! – полушепотом позвала Еленка, кивая на свои ворота. – Важное дело к тебе есть.
Демка зашел с охотой: близ поповских ворот ему всякий раз вспоминалась Устинья. Приятно было бросить взгляд на избу, где он видел Куприянову племянницу. Заведя Демку во двор, Еленка остановилась у крыльца.
– Дело у меня небольшое. Просьба к тебе. – Женщина несколько мялась. – Некого мне больше попросить, нет здесь родни… Чужие узнают – пойдет разговор. А ты уж знаешь кое-что…
– Да что такое, мать? Не томи.
– Надо мне с Куприяном повидаться. – Еленка решилась. – Да куда мне самой… дочь оставить не на кого. Съездил бы ты в Барсуки, а, Демка? Я тебе Соловейку дам, перекусить соберу…
– Да я и сам хотел! – обрадовался Демка. – Куприяну передать, что у нас за дела творятся.
– Вот-вот. И еще скажи… у меня весть для него очень важная. Пусть наведается к нам, да поскорее. Выручи, ради бога. Сможешь завтра на заре съездить, или Ефрем тебя не отпустит?
Демка взглянул на солнце – до заката еще оставалось время.
– А я нынче же и съезжу. Из кузни меня Ефрем выставил, а на заре еще сторожа будут у ворот – без ведома не проехать.
– Не страшно тебе – на ночь глядя?
– До полуночи обернусь, а страховидло только в полночь вылезет, – с видом бывалого борца с нечистью ответил Демка. – При солнышке не посмеет, хрен куричий.
– А ты все же… – Еленка явно колебалась и тревожилась, – осторожнее. Возьми с собой хоть что… не знаю… топор, что ли?
– Я молот свой возьму! – Демка обрадовался этой мысли. – Мне с ним сподручно. Полезет – любой зуб вышибу, на выбор.
Он не бахвалился: опыт молотобойца наградил его способностью попадать тяжелым молотом в нужную точку с нужной силой.
– Ну, храни тебя бог…
Пока Еленка седлала лошадь, Демка сбегал в кузню за молотом; замотал его в тряпье, чтобы скрыть с глаз, однако, выезжая из Сумежья, чувствовал себя Добрыней-богатырем, что собрался на бой с чудищем о двенадцати головах, двенадцати хоботах. Поначалу посмеивался сам над собой, но, когда дорога влилась под лесную сень, смеяться перестал. Вечер был ясный, солнце золотило верхушки берез, по обочинам дороги вместо желтых глаз лихорадок белели приветливые цветы земляники. Выдадутся солнечные дни – скоро и ягоды появятся, нальются жарким румянцем, как те девки, что пойдут их собирать. Мерещилась Устинья, тонкая и высокая, в белой девичьей вздевалке похожая на березку, как она идет с туеском через мелкую траву, опущенные глаза выискивают красные ягоды. Как присаживается гибким и ловким движением, протягивает руку, словно лаская теплую от солнца ягодную щечку, и та сама прыгает ей в ладонь… Толстая русая коса спускается по груди до пояса… Лицо Устиньи, вроде бы обыкновенное, освещало душу, словно в ней заключалась какая-то неизведанная ценность. И никого во всей волости Демка не знал, кто был бы достоин этим сокровищем владеть. Был Воята Новгородец – убрался восвояси, и слава богу.
Лес был пронизан птичьим пением – скачи да радуйся. Но следовало помнить, что таит в себе этот лес, и Демка пристально скользил взглядом по зарослям вдоль дороги. Если он успеет увидеть страховидлу – есть надежда от него ускакать, догнать лошадь оно, как вчера выяснилось, не может. Потому и нападает из засады… Но не при солнце же! Таким, как волколак, при ясном дне разгуливать не дозволено.
Что это за чудище, откуда взялось? Первая мысль – о Хоропуне – день спустя уже не казалась Демке убедительной. На его светловолосого, худощавого приятеля страховидло совсем не походило. Неужели тот свет наделил его не только волчьими лапами и хвостом, но еще черными с проседью волосами и такой же бородой? Нет, не Хоропуна оно напоминало. Но кого? Кого-то столь же знакомого…
А ведь Еленка, пожалуй, знает кое-что, раздумывал Демка. Что-то же она собирается поведать Куприяну? От Еленки мысль перескочила к ее сгинувшему мужу, отцу Касьяну, и связала эти два события. Хмурясь от усилия, Демка стал вспоминать. Незадолго до Купалий прошлого лета отец Касьян поехал на этой самой Соловейке в Ящеров погост и не вернулся, пропал. В дупле дерева нашли все его вещи, вплоть до нательного креста, а самого не нашли – ни живого, ни мертвого. Может, его страховидло сожрало? Было ли тогда полнолуние? Этого Демка почти год спустя не мог вспомнить. Однако сейчас до Купалий остается около месяца… Новое полнолуние с ними почти совпадает… Выходит, что и прошлогоднее исчезновение сумежского попа вполне могло прийтись на полнолуние. И не явилась ли им вчера жуткая разгадка этой тайны? Статочно, Еленка о чем-то таком и думает…
Но даже мысли о волколаке не могли приглушить невольное ликование, что лезло из-под тревог, как свежая трава из-под палых листьев. Еще немного – и он увидит Устинью. Она удивится, вопросительно взглянет на него своими серьезными серыми глазами в длинных черных ресницах: дескать, чего тебе здесь надобно, Бесомыга? А он ей и расскажет… В Барсуках тоже теперь гулянья по вечерам… Раза два сумежские парни уже ходили туда, отвоевав это право на бое в Зеленую Пятницу, но Устинью Демка видел только один раз, издали. Если Куприян опять предложит ему переночевать, можно будет сходить туда с Устиньей. Тогда уж верно слухов не оберешься: скажут, зачастил Демка к Куприяну… Демка понимал, насколько пустым был бы такой слух, но даже такая связь с Устиньей была приятна. Она узнает, что он умеет не только от нечисти бегать. Может и постоять…