ая на ощущении своей руки в его руке. Весь ее привычный взгляд на Демку рассыпался, а новый еще не сложился. Но она уже понимала – новый будет совсем другим.
Вдруг Демка уловил неподалеку какое-то движение, шепот… Повернул голову. За невысоким плетнем в соседнем огороде рядком стояли три бабы: Перенежка, Хавра да Лукишка. Приложив ладони к щекам, тихонько охая, они наблюдали за невозможной парой такими глазами, будто перед ними сам Великославль-град заново вставал из глубин озерных…
Глава 7
Ночью Устинье приснилась ее мать, пять лет как покойная попадья Фотинья: будто бы она ходит по избе и что-то ищет. Смотрит на полках с горшками, роется в укладках, даже заглядывает под лавки и в печь. Много раз проходит по одному и тому же месту, минует только лавку, на которой лежит Устинья. Суетится, будто мышь. Эти ее бессмысленные и явно безнадежные поиски причиняли досаду.
«Что ты ищешь, матушка?» – спросила во сне Устинья.
Не удивилась, что снова видит покойницу живой: во сне душа ходит в те края, где покойные живут ныне.
«Перстень тот бесовский ищу!» – ответила мать. Потом подошла и встала возле Устиньи. «Дурной тот перстень, сила в нем недобрая! – заговорила она, с тревогой глядя на дочь. А та подумала, какой молодой выглядит мать: моложе, чем умерла, Устинья видела ее такой в своем детстве. – Какая девица тот перстень возьмет, с самим нечистым обручится!»
Устинья подумала о Демке – разве он нечистый? И тут же испугалась: да уж точно не ангел!
«Кто ему тот перстень послал – разве бог? Подумай сама-то! Да и такого ли тебе надобно жениха? – с тоской заговорила мать. – Демке ли, псу безродному, владеть моей дочерью? Ты же у меня красавица, лебедь белая, а он вдовец, еще года два – и бобыль. Брось его, доченька! Оставь и думать о нем! Будут у тебя другие женихи, не ему чета! Сыновья боярские! В чести жизнь проживешь, а с Демкой свяжешься – промыкаешься! Была у него одна жена, да не зажилась на свете! Одну он сгубил, да и другую сгубит! Разве такой доли я желала моей дочери единственной? Возьми тот перстень да брось в озеро – тем от власти нечистой избавишься, и скоро будут у тебя женихи получше того. Выйдешь на гулянье – увидишь молодцев кудрявых, родовитых, богатых да вежливых! Что один, что другой – любого выбирай. Ты мне верь…»
Проснулась Устинья, пока еще и не светало. Стала вспоминать: где же перстень? Вчера она, не зная, куда его девать, завязала в платок и спрятала под подушку. Вспомнив, сунула туда руку, почти уверенная, что узелка там не окажется: мать унесла. Но нет – узелок был на месте, и в нем прощупывалось кольцо. И что теперь с ним делать?
На конике храпел Куприян. Он-то, вчера увидев золотой Демкин перстень, обрадовался и даже захохотал: «Ай да Егорка, ай да куричий сын!» Дядька, как подумалось Устинье, был рад этому перстню больше, чем Демка и она сама. Будто ему какой-то дар поднесли. «Вот теперь может и сладиться дело!» – веселился Куприян.
Какое дело? Ее замужество?
«Мы еще не сговорились! – поспешила пояснить Устинья. – Демка сам сказал: дескать, ничего не говори, слова не давай. Он хочет сначала… – она невольно засмеялась, – показать, что не хуже Вояты Новгородца. Хочет того волколака угомонить…»
«Вот я и говорю! – подхватил Куприян. – Коли Демка перстень из земли добыл – стало быть, и храбрости, и счастья-доли в нем довольно. Не добыл бы – только корм для волколака из него и вышел бы. А то, гляди, рано его в бобыли неудалые зачислили».
Но теперь, после того сна, и дядькина радость показалась Устинье подтверждением материнских слов. Она понимала: дядька и Егорка как-то помогли Демке достать перстень, и помогли обращением к неладным силам. Сколько мук ей причиняет мысль, что ее дядька водится с бесами – и теперь ей предлагают перстень, добытый волхованием, предлагают мужа того же ремесла! Никогда ей из этого болота не выбраться!
Летняя заря приблизилась неслышным, но скорым шагом. Когда стало можно различить предметы в избе, Устинья бесшумно встала, тихонько обулась, сунула узелок с перстнем за пазуху и вышла, даже не умывшись: боялась плеском воды разбудить дядьку. Только перекрестилась на иконы, а привычные молитвы творила мысленно, выходя со двора. Взыщи, Господи, душу девы Евталии, коли возможно, помилуй…
На дворе Устинью охватил пронзительный холодок летнего утра, разом бодрящий и тревожный, насыщенный влагой. Во дворах задорно перекрикивались петухи. Заспанный Черныш подошел, прижав уши и помахивая хвостом. Устинья знаком велела ему оставаться дома и выбралась со двора, стараясь не скрипеть калиткой. Полосы тумана висели вдали меж деревьев, как дым от холодного костра, что жгла ночь. «Перепелкой серою в рощу лети!» – с воодушевлением повторяла Устинья слова Миколкиной молитвы, и себя чувствовала летящей к лесным просторам птицей.
За околицей тихонько наигрывал пастуший рожок, пробуя голос: Лучец только ждал стадо, но нигде еще не скрипели ворота. День обещал быть ясным, радостным, и это бодрило Устинью. Но под этой радостью холодным омутом таилась тревога. Бегом она пустилась вдоль дворов, пока соседки не вышли с коровами и не стали спрашивать, куда это она собралась в такую рань.
Первую версту до Игорева озера Устинья пробежала одним духом: торопилась уйти подальше от деревни, пока никто ее не увидел. «Брось перстень в озеро – тем от власти нечистой избавишься!» – звучал в нее в душе встревоженный голос матери. Но, выйдя в поле, ощутила усталость: выскочила ведь из дома, даже глотка воды не выпив. Она пошла медленней, задумалась о том, что собирается сделать. Демка… Рано или поздно она опять его встретит, и что скажет? Не очень-то ему понравится, если его дар, с таким трудом, через такие страхи, добытый, полетит в озеро. Если не хочешь у себя держать, лучше бы отдать ему обратно, и пусть делает с эти бесовым сокровищем, что сам знает. Может, другой какой девке подарит…
Сумежских девок Устинья хорошо знала, но при мысли о Демке и «другой» подумалось не об Юлитке или Янке, а почему-то о той, что лежит на Гробовище. Смутно помнилось: здесь была какая-то связь…
Собрав под себя полы суконной свиты, наброшенный от утренней прохлады, Устинья присела на поваленный ствол близ дороги. Был какой-то разговор… нет, не с Демкой – стала бы она с ним о таком говорить. С Куприяном… или с Мавроньей… о каких-то поцелуях. В бреду Демка твердил: «Не стану ее целовать». Сумежане подумали, что эти слова относятся к ней, Устинье, а они с дядькой подумали на мертвую деву Евталию… Дядька еще сказал, что если Демке взбрело в голову целовать покойницу, то он и сам не жилец. Но он оправился, значит, не было такого. Не отдаст он свое кольцо мертвой деве. Да нужно ли оно ей?
Поколебавшись, Устинья вынула из-за пазухи платок, развязала узел. Вот оно, лесное колечко. Тускло блеснуло золото, заново вызвав удивление перед такой диковиной. Колечко небольшое, как раз ей по руке. Из двух перевитых прутиков, более толстых к середине и сужающихся к концам, – будто два травяных корешка переплелись между собой и по волшебному слову сделались золотыми.
Повертев кольцо, Устинья вспомнила, что даже его не примерила. Потянуло посмотреть – хорошо ли будет на руке. Подойдет ли? Оглядевшись и убедившись, что на всем протяжении поля от леса до леса никого нет и никто ее не видит, осторожно надела на безымянный палец правой руки. Испугалась: так надевают кольцо при обручении в церкви. Поповская дочь, Устинья несколько раз видела венчание еще при жизни отца Евсевия. Но самой себе надеть – не значит обручиться.
Устинья вытянула руку, чтобы получше разглядеть… и вдруг заметила в той стороне на дороге двух девок, идущих к ней.
В испуге Устинья спрятала руку за спину и уставилась на девок – кто это? До них было всего-то шагов двадцать – почему она не заметила их у края поля, ведь нарочно оглядывалась? Как из воздуха вышли! Лица были ей незнакомы, и она удивилась: откуда на ближнем поле взялись сразу две незнакомые девки, да в такую рань? Посмотрела еще. Девки были какие-то странные…
Осознав, в чем странность, Устинья похолодела и застыла. Одеждой девкам служили белые рубахи, грязные и несвежие, без поясов. Распущенные волосы болтаются ниже бедер – неряшливые, спутанные, в колтунах. Лица нездоровые, с запавшими глазами и щеками-ямами, недовольные и злые. Сами тощие – одни кости. Вокруг глаз бурые круги, как у умирающих… или уже покойных. Углы бледных ртов кисло опущены. У одной кожа пылала явно болезненным жаром, глаза тоже были красны. Лоб в поту, грязные влажные волосы слиплись, на груди мокрое пятно – тоже от пота. Вторая была бледной как береста, и все ее члены выгибались неестественно, будто их переломали, как соломинки.
Устинья, сидя на поваленном дереве, застыла от ужаса. В первый миг, заметив девок, она хотела снять кольцо, пока его не увидели, но теперь забыла о нем, боялась пошевелиться, чтобы не привлечь к себе внимания. Хотела помолиться – привычные слова не шли на ум.
Девки были все ближе – шли по дороге, и уже скоро поравняются с ней. Длинные их подолы волочились по земле, скрывая ноги, они двигались беззвучно, и казалось, что плывут над землей, ее не касаясь. Оледенев, Устинья ждала, что они ее заметят, и едва дышала, боясь поколебать воздух. Но они смотрели мимо нее, вдоль дороги.
С другой стороны тоже почудилось движение. Чуть скосив глаза, Устинья увидела третью девку – та шла навстречу двум первым. Не решаясь повернуть голову, Устинья окинула ее косым взглядом: третья выглядела даже хуже первых двух. Сухая как щепка, она еле брела и качалась на ходу. Руки ее, шея и череп были так плотно обтянуты кожей, что видно каждую косточку.
До Устиньи страшным девкам оставалось шагов пять, когда одна из первых двух заговорила.
– Сестрица Трясея! – донесся до Устиньи голос, от которого все в ней противно задрожало: скрипучий и пронзительный. – Откуда бредешь?
– Из деревни Котлы бреду, сестрица Огнея! – чуть слышно ответила ей третья. Голос ее напоминал шуршание сухого листа, под которым затаилась ядовитая змея. – А вы куда идете?