На плотине мелькнуло что-то светлое. Краем глаза Демка успел увидеть, как девчонка в белой рубашке легко пробежала по запруде и исчезла в зарослях на другом берегу. Проследив взглядом ее путь, он и обнаружил среди дальних берез серую спину камня. Во времена Славона камень стоял на влажной почве, но был доступен; теперь он оказался в воде, и вода расстилалась вокруг него, сколько можно было разглядеть.
Душевно высказав, что думает о бобрах и их бобровой матери, Демка пошел искать обход. Ноги живо промокли, и он смирился с неизбежным: разулся, закатал порты выше колен и полез через воду, ощупывая путь жердью, которая почему-то не понравилась бобрам и они ее бросили. Было неглубоко, рослому Демке не более чем по колено. Осторожно ступая по затопленному берегу, он подобрался к Вязникову камню вплотную и огляделся. До края разлива от камня теперь было шагов тридцать, и Демка еще раз прошелся по бобровым родичам.
Славон, зарывая свое сокровище, понимал, что за десять лет местность может измениться. Одни деревья подрастут, другие упадут или будут срублены; целые участки леса могут быть сведены под пашню, на брошенном поле поднимутся густые заросли, да и затопленность из-за всего этого может прийти или уйти. Старые тропки зарастут, новые пролягут по другим местам. Он выбрал знаком Вязников камень – крупный, чтобы не потерялся в кустах, достаточно удаленный от жилья, чтобы здесь не ходил кто попало, но достаточно близко, чтобы не заблудиться, если приметы исчезнут. А чтобы самому не забыть точное место, он принес и другой камень, величиной с человечью голову, и его поставил над зарытым сокровищем.
Демка снарядился на поиски как следует: взял не только лопату, но и, по совету помощничков, приготовил щуп: толстый железный прут. Один его конец Демка заострил и закалил, чтобы отыскать кладенец под землей, не превратив окрестности Вязникова камня в «поросячью деревню»[21]. На большой камень Демка сложил свои орудия, котомку и свиту – день разгулялся, светило солнце и делалось жарко, – а сам взял ту же жердь и стал описывать круги, отыскивая под водой второй камень. Начал от самого Вязникова, постепенно от него отодвигаясь. За полсотни лет второй камень, скорее всего, ушел в землю, покрылся всяким сором, мхом, палым листом, и приходилось на каждом шагу ощупывать затопленную поляну жердью.
Один круг, второй. Полоса мути вокруг камня расширялась. На третьем, обходя большой камень, Демка вдруг услышал шепот где-то поблизости, ойканье, быстрый неразборчивый разговор. Голоса вроде бы женские. Ну вот еще! Не хватало, чтобы какие-то прохожие бабы его тут застали – объясняй, чего понадобилось! Чего, скажут, ищешь, или что потерял?
Демка огляделся, но никаких баб не увидел. Опомнился: откуда здесь взяться бабам, когда на сорок шагов во все стороны вода! Баба в этот мокрый край и не полезет, какая ей тут может быть нужда? Для грибов и ягод еще не пора.
Померещилось. Успокоенный, Демка двинулся дальше, шаря жердью по дну. Вот конец жерди задел что-то твердое. Демка потыкал вокруг: твердое было нужной величины, с человечью голову. Воткнув жердь во влажную землю под водой, закатал повыше рукава и, наклонившись, ощупал находку. Под слоем палой листвы и еще какого-то сора она походила на камень – нечто округлое, с неровной поверхностью. На ощупь выяснив, где находка кончается, Демка подцепил жердью под нижний край, забитый грязью, и потянул.
Находка легко вышла из размокшей земли. Демка взял ее в руки, глянул… и руки сами разжались. Он вытащил человеческий череп, побуревший от времени, с грязью в глазницах и между зубов.
– Михаил-Архангел!
Отшатнувшсь, Демка перекрестился мокрой рукой, брезгливо вытер руки и рубаху, еще раз перекрестился.
Откуда здесь мертвая голова? Подумалось первым делом, что это сам Славон и есть, погибший в тот час, когда пытался по прошествии десяти лет достать свой кладенец. Так спешил, что грозовую ночь не мог переждать. Помощнички сказали, его погребли в Лихом логу. Лихой лог вовсе не здесь, там густой еловый бор. Воята Новгородец прошлой осенью в нем ночь провел, упырей отчитывал…
Но чья же это тогда голова? Может, Славон уже после смерти перебрался поближе к своему сокровищу и сам взялся его охранять?
– Славон… – хрипло от волнения позвал Демка. – Коли это ты… Я из кузни Дерягиной… из Сумежья. Мне твой кладенец не для забавы и не для корысти нужен. Волколака надобно истребить, пока он все Сумежье не погрыз. Мне помощнички твой кладенец указали. Будь добр – не мешай, мне для доброго дела надобно.
Мертвая голова, само собой, не ответила – лежала под водой, пустыми глазницами таращась на Демку. Вода вымывала из глазниц землю, вокруг черепа расползалась муть, будто он плачет землей. У Демки по телу гуляла дрожь. Он вдруг ощутил, что уже подмерз, расхаживая по колено в воде. Хоть уже и лето, а земля и вода не прогрелись как следует.
Вспомнилось, что клады скрывают, заговаривая на голову человечью – а то и не одну. Может, это кто-то уже положил здесь голову, а кладенец забрал?
Может, это литвин какой? Двести лет назад их здесь целое войско сгинуло. Говорят, они в Черном болоте, но какой-то мог и здесь голову сложить… «Метнул Вязник камень такой огромный, что сорок человек разом пришиб», – сказал дед Савва. Мигом Демка вообразил, что этих зашибленных литвинов тут вокруг сорок голов лежит, как грибов-поганок, и все таращатся на него пустыми глазами…
Демка смотрел на череп под водой, не зная, как поступить. Продолжать поиски? А то нет – вернуться домой в мокрых портках и с пустыми руками! Проститься с надеждой одолеть волколака и показать Устинье, что он не хуже новгородцев! Не сделав этого дела, он не посмеет больше завести речь о сватовстве… и поход в лес за перстнем окажется напрасным. Эх, скажет Устинья, вроде и не робкий был человек этот Демка, а до конца не сдюжил! Наобещать с три воза всяк мастак, а ты поди сделай!
– А и хрен тебе! – сердито сказал Демка черепу. – Не на такого напал. Я похуже тебя страхов повидал.
«Угу!» – невнятно сказали где-то рядом, звук затерялся в шорохе берез. Демка вскинул голову, взгляд его упал на Вязников камень… и на девку, что сидела там наверху, свесив голые ноги.
От неожиданности вздрогнув, Демка выпучил глаза и заморгал. Девка тоже таращилась на него. Очень странная девка – будто только из бани. Волосы распущены и свисают до половины камня, с них течет вода… Голыми руками она обхватила себя, но все равно видно, что никакой одежды на ней нет.
Не время еще девкам купаться, да и не место здесь… Демка потряс головой, безотчетно перекрестился.
В тот же миг девка исчезла. Каменный бок влажно блестел – а только что был сухим. Демка еще раз перекрестился, уже медленно. Померещилось?
Да это никак навка… От этой мысли стало и легче, и тревожнее. До Купалий меньше месяца, навки уже зрелые. После схода снега они во множестве появляются, имея поначалу вид младенцев, но потом растут вместе с травой и листвой, к Купалиям приобретают вид зрелых дев – и исчезают к рассвету до следующей весны.
Демка помедлил, то озираясь, то бросая взгляд на Вязников камень. От навок лучше держаться подальше. Едва миновал полдень, светило солнце, и только здесь кроны высоких сосен немного прикрывали от лучей. Ветер колебал тень на воде, от этого колебания рябило в глазах. Вот отсюда и лезет всякое… Трудно было поверить в опасность, и все же пробирала дрожь. Вода блестела, покачивалась, и казалось, навок здесь полным-полно, только их не видно. Они и живут, и показываются всегда толпой. А толпой на одного – и мужик не выстоит.
Ну так что же – возвращаться ни с чем? А хрен вам! Демка снова взял жердь и продолжил круг, ощупывая затопленную землю.
У Вязникова камня снова угукнули. Демка обернулся: на камне сидели уже три девки. Им было тесно, они прижались друг к другу, переплелись руками и напоминали кустик причудливого растения с тремя человеческими головами, осыпанный черными волосами с зеленоватым отливом. Три пары вытаращенных глаз наблюдали за его поисками. Увидев, что Демка на них смотрит, навки игриво захихикали и помахали ему двумя или тремя руками. Демка отвел глаза: нечего пялиться, они холодные как лед и скользкие. Только подойди – защекочут и утопят. Он перекрестил их – сам себе напомнил отца Касьяна, пока тот еще был сумежским священником, а не волколаком, – и навки пропали.
Однако дрожь не отпускала – не то Демка замерз, бродя по воде, не то дыхание навок щекотало затылок. Вдруг послышалось шлепанье, будто кто-то сзади бежит к нему через воду; Демка обернулся, выставив жердь, как для драки, – никого не увидел. Только отвернулся – волна окатила ноги по самые бедра, как будто кто-то возник прямо за спиной. И опять никого.
Тогда Демка побрел к камню: жердью уже не обойдешься, нужно железо. Его вещи там и лежали, где он их оставил. Протянув к ним руку, он вдруг прямо в воздухе наткнулся на что-то очень холодное, гладкое, округлое и мягкое. Вскрикнул от неожиданности, сделал шаг назад – и тут же увидел на расстоянии вытянутой руки от себя девку, одетую только в собственные волосы. Девка держалась за свой зад и смотрела на Демку, гневно нахмурившись.
– Угу! – возмущенно крикнула она, будто чужой мужик вломился к ней в баню.
– Тьфу ты, пакость! – Демка отскочил. – Касть облезлая!
Девка исчезла, но из-за камня послышалось хихиканье, да не одного, а двух-трех голосов. Подойти еще раз Демка не решился: они его видят, а он их нет. Схватят да как начнут щекотать в шесть холодных рук! Сильно передернулся, ощутив эти руки на коже, эти бесчисленные пальцы, похожие на ледяных червей… И ясный свет дня не успокаивал, а только хуже сбивал с толку, не давал понять, на каком свете находишься. От дрожания светлых бликов на мелких волнах кружилась голова.
Воята Новгородец на месте Демки твердил бы псалмы не переставая, к нему никакая нечисть не подошла бы. Демка же только и помнил те молитвы, каким научила его Устинья. Сначала вполголоса, потом громче, он забормотал: про море-океян, про остров Буян, про бел-горюч камень и прекрасное общество, собравшееся на нем: и Матерь Божья Богородица, и орел-батюшка Владимир, и святой святитель старец Панфирий, и Кузьма с Демьяном, и даже бог Мамонтей. Демка путался в словах, повторял одно и то же, выдумывал свое, но цели добился: хихиканье прекратилось. Снова подойдя, он взял щуп и дальше обшаривал дно им, всякий миг готовый ткнуть туда, где почудится движение или голос. Опасаясь закаленного острого прута, навки больше не лезли.