Они куют, куют,
Они куют, куют,
Они куют, приговаривают…
– хором пели девки, остановившись и притоптывая. Призывали тех небесных кузнецов, что куют золотые волоски, свивают из них золотые перстеньки, соединяя судьбы людские – долго-надолго, крепко-накрепко.
Во время остановок Устинья быстро оглядывала лица людей вокруг поляны, ловила десятки устремленных на нее веселых глаз. Демки все не было, но это ее не огорчало. Пока его нет – идут последние мгновения ее девичьей жизни. Когда он появится – все изменится. Он просто растолкает всех прочих, подойдет к ней и возьмет за руки. Она снимет с головы свой венок и отдаст ему, а он поцелует ее на глазах у всех – это и будет их свадьба. Венок из купальских цветов – знак приобщения к Темному Свету, источнику судьбы и даже будущих детей. Всякий, кто в этот вечер надевает такой венок, выражает готовность изменить свою судьбу: неженатые находят свою долю, молодые женатые – новое потомство.
Всю жизнь Устинья думала, что замуж будет выходить, как положено «состоятельной» девице – ведь во всей волости не сыщется состоятельнее ее. Со время обрядами прощания с подругами и старым домом, с приобщением к новой семье, даже с венчанием. Венчались в волости немногие, но она ведь поповская дочь! А теперь и венчать некому, разве что к отцу Ефросину в Усть-Хвойский монастырь съездить. Да, так и сделать, чтобы мать Агния увидела… Но будущее иночество теперь виделось Устинье чем-то очень далеким и смутным. Между нею и прежней мечтой встала целая долгая жизнь, совсем другая. Вот этот венок у нее на голове – это ее четверо детей, еще неведомых. Цветы пролески – их голубые глазки… Устинья засмеялась посреди песни – вот уж выбрала себе царевича, молодого кузнеца! Но в ее мыслях рябоватое лицо Демки с неоднократно сломанным носом и темно-серыми глазами казалось прекраснее любого другого; от него веяло прочным теплом, и Устинью тянуло к этому теплу. То, что раньше казалось недостатками – его лихость и задор, широкая слава, ловкость в драках, – стали достоинствами, едва были предложены на службу ей, Устинье. А человек он не злой, работник умелый. Не хватает ему только веры, что он не один на свете и живет не для себя, а для семьи, которой нужен. От сиротства одичал. Устинья не желала себе иной судьбы и ничего не боялась. А где нет страха, там есть любовь, дающая сил одолеть любые буреломы.
Сила судьбы струилась в ее жилах; увлеченная этим чувством, Устинья вынула из-под сорочки ремешок, сняла с него золотое витое колечко и надела на палец. В суете и толкотне никто его не увидит – а увидит, так и пусть. Завтра все узнают, как решилась ее судьба. Пусть не глядят на нее другие женихи – ничего уже не изменить.
Заплетися, плетень, заплетися,
Ты завейся, труба золотая,
Завернися, лента шелковая,
Что на свете сера утица
Потопила малых детушек,
Что во меду, во патоке…
Устинья завела новую песню и потянула за собой девичью череду, вырисовывая сложные петли. Сперва плетень ведут против солнца – заходя на Темный Свет. Проскакивая под воротцами поднятых рук, каждый ощущал, как екает сердце, – выскочишь уже на той стороне. Плетень выходил длинный, и звонкие голоса пели снова и снова:
Ты завейся, труба золотая,
Завернися, лента шелковая,
Что на свете сера утица
Потопила малых детушек…
Потом двинулись в обратную сторону, разматывая плетень и возвращаясь в белый свет:
Расплетися, плетень, расплетися,
Ты развейся, труба золотая,
Развернися, лента шелковая,
Что на свете сера утица
Вонимала малых детушек,
Что со меду, со патоки…
Вот круг встал на прежнее место, и Устинья с изумлением увидела, что он стал как будто больше! Между знакомыми девками появились незнакомые. Наткнувшись взглядом на первое лицо, Устинья вытаращила глаза. Девка нарядная, в цветном платье, красивая, румяная, коса ниже колен, щеки маками, глаза звездами!
Не дожидаясь приглашения, одна из этих новых девок выскочила в круг и принялась плясать.
Девушка в избушке сидела,
Сквозь окошечко глядела,
Русу косыньку плела,
В гости милого ждала.
Не дождавши своего милого,
Постелюшку постлала,
И заплакал пошла.
Почастехонько в окошечко поглядывала.
Что нейдет ли, не летит ли
С поля миленький дружок?
Кружась и распевая, незнакомая девка глядела прямо на Устинью и даже ей подмигивала. Будто знала, как нетерпеливо она ждет своего «миленького дружка»! От лихорадочного проворства движений незнакомой плясуньи Устинье вдруг стало тревожно; ветер от пляски нес волны то жара, то прохлады, и ее бросило в дрожь.
С трудом оторвав глаза от девки, она оглядела край опушки. Где же Демка? Уж скорее бы он появился!
Поводя руками, девка вызывала Устинью в круг. Та вышла, они стали плясать вдвоем.
Не ясен сокол летит,
С поля миленький идет,
Своими резвыми ногами
Мил постукивает;
Своими русыми кудрями
Мил потряхивает…
– Ты… кто же такая, девица? – выкрикнула Устинья сквозь слова песни. – Не припомню… я тебя. Откуда ты? Как твое имя?
Искрой мелькнуло смутное воспоминание: кто-то мудрый задавал вопросы неведомой сущности; Устинья не могла вспомнить, ни кто это был, ни откуда она об этом знает, но в ней вдруг проснулось то мудрое знание – что делать.
– Нас двенадцать незнамых сестер! – весело отвечала девица, подмигивая, будто их связала некая тайна, и от этого веселья в ее голосе Устинью обдало холодом. – Мы – дочери Ирода царя.
– Что вы делаете?
У Устиньи зазвенело в голове, душу залило ощущение ловушки. Что такое она подхватила, заводя плетень на тот свет? Что поневоле вытащила оттуда?
– Пришли мы мучить род человеческий! – с победным торжеством выкрикнула девка. – И топтать, и кости ломать, и сердце, и голову возжигать!
Устинья бросила взгляд по сторонам. Уже три, четыре незнакомых нарядных девки вытащили из круга кого-то из ее подруг и плясали с ними. Лица чужих разгорались все сильнее; нет, не у всех, у одних лица делались все краснее, а у других – бледнее, и то же происходило с их жертвами. На лицах живых девок отражалось все более сильное недоумение и страх; пляска уже вела их против воли, они кружились и скакали, не в силах остановиться; руки и ноги их сотрясала дрожь, дыхание теснило, в груди возникала боль.
– Как имена ваши? – крикнула Устинья.
Она уже поняла: надев лесное кольцо, она вновь обрела способность видеть то, что от прочих скрыто. Никто, кроме нее, не видит недобрых гостий с того света, никто не понимает, что за неладная сила ведет эту лихорадочную пляску, откуда веет и жаром, и холодом, отчего рябит в глазах, ломит голову, стучат зубы, но невозможно остановиться и отдохнуть. Это страшный сон! Нет, это сам Темный Сет надвинулся, накатился на белый, и от нынешней их встречи не стоит ждать добра!
– Много у нас имен! – зазвенело со всех сторон.
И голоса заговорили, перебивая друг друга:
– Мне имя есть Стужея, не может человек согреться!
– Мне имя есть Огнея, как разгораются в печи дрова смолистые, так разжигаю во всяком человеке сердце и голову!
– Мне есть имя Гнетея – ложусь у человека под ребрами, как камень, и утробу воздымаю, и вздохнуть не даю, с души мечу!
– Мне есть имя Забываючи-Ум, да спит человек много, не пьет и не ест!
– Мне есть имя Хрипуша, у души стою, кашлять не даю, у сердца стою и душу занимаю!
– Мне есть имя Ломея – в человеке кости и голову ломлю, аки дерево сырое ломится!
– Мне есть имя Сухея – в человеке кости сушу, и тот человек как дерево сухое засыхает!
– Мне есть имя Пухлея…
– Мне есть имя Желтея…
– Мне имя Ледея…
Бросая взгляды по сторонам, Устинья видела, как меняется внешность чужих девок. Исчезают румяные лица, длинные косы, нарядные одежды; вокруг нее мечутся смертельно-бледные, лихорадочно-красные, желчно-желтые, землистые лица, осунувшиеся, отекшие, блестящие от пота. Голодным торжеством горят запавшие глаза. Волосы летают растрепанными, спутанные космами, руки и ноги тощи, как кости…
Раздался испуганный, жалобный крик: какая-то из живых девок осознала, что не может остановиться, что пляшет не по своей воле и что с каждым вздохом ей делается тошнее. Крик подхватили; кто-то упал на песок, кто-то забился в судорогах. За пределами круга раздались испуганные вопли, но они доносились до Устиньи как издалека.
Какой… Который… нужно задать третий вопрос, самый главный! Мысль витала, не даваясь, Устинья мучительно пыталась ее поймать.
– Чего… боитесь… вы? – крикнула она.
Было жутко говорить с «незнамыми сестрами», но Устинья понимала: только ей лесное колечко дает власть задавать вопросы и требовать ответов.
– Боюсь я травы – адамовой головы! – кривясь, ответила Огнея.
– Боюсь я плакун-травы! – сказала Ледея.
– Боюсь я травы пиянки, оттого и побегу! – прохрипела Хрипуша.
Сквозь звон в ушах Устинья едва разбирала их ответы. И все не то! Это ложь. Но о чем спросить, чтобы услышать правду, она не могла собразить. Она же не царь Соломон!
Но едва она осознала, будто увидела вспышку, – Соломон, правильный вопрос где-то рядом! – как над поляной рванул ледяной вихрь такой силы, что все разом повалились с ног. Игра и пение смолкло, над берегом стоял сплошной стон и вопль. Устинью отбросило к краю поляны и ударило о березу. Цепляясь за дерево, сильно дрожа и стуча зубами, она сумела удержаться на ногах и вновь взглянула на Гробовище.
Песок был усеян лежащими телами. Над домовиной взвилось сизое пламя, и прямо из этого пламени вышла женская фигура – вдвое, втрое выше человеческого роста. Длинные волосы, грязные и спутанные, окутывали ее до самых пят. Они закрывали и лицо, и лишь горели на нем пламенные глаза – само адское пламя светилось сквозь них. От ее движений по поляне веяло затхлым духом недуга