Везде сновали чернецы. Когда какой-то из них, спешащий по своим делам, нагонял сзади, Устинья слышала шум особенной походки: быстрый, твердый, широкий мужской шаг – и хлопающая по ногам длинная, как женское платье, ряса. Это напоминало ей об отце, и все тянуло обернуться – не он ли? В детстве Устинья была твердо намерена выйти за священника и стать попадьей, как мать, хоть и понимала, что такого жениха ей только сам Господь и сможет послать: на всю волость попов было только два, один из них – ее отец, а второй, сумежский батюшка Горгоний, старый и женатый. Прошлым летом она уже думала больше об иночестве, чем о замужестве, но, познакомившись с Воятой, невольно вспомнила свое давнее намерение: поповского сына ждала верная дорога в иереи. Однако его достоинства все же не заставили ее передумать, и Устинья не огорчилась, что судьба связала его с Тёмушкой, другой поповской дочерью. Рассказали бы ей хотя бы прошлым летом, что ее долей станет Демка Бесомыга, из всех жителей волости меньше всего похожий на иерея…
Теперь Устинья снова поневоле думала: желая стать попадьей, ей стоило бы приехать сюда. Вон здесь сколько священного чина! Так и мелькают черные рясы. Цепляясь за руку Вояты, она почтительно кланялась каждому встречному; смущаясь, думала, что появление здесь чужой девушки может вызвать чье-то неудовольствие. Но мало кто обращал на нее внимание, церковные и мирские люди только кивали в ответ на приветствие Вояты, иногда обращались к нему с вопросами о делах владыки. Как Воята рассказал по пути от Людина конца, владыка Мартирий, не зная, куда его девать, но не желая отпускать с глаз, взял к себе на службу, так что Воята, несмотря на молодость, был вхож к архиепископу и пользовался его доверием. Но пока Воята не считал нужным беспокоить владыку Мартирия делами Великославльской волости, сперва следовало разобраться в них самим.
Воята повел Устинью к избе за кленами, ближе к крепостной стене – это была епископская книгохранильня. Сам Воята, вместе с братом Кириком, стал часто бывать здесь еще отроком лет десяти, когда отец Тимофей выучил сыновей грамоте и передал для дальнейшего наставления дьякону Климяте. Здесь стояли книгохранительницы – большие прочные лари с нутряными замками, таившие в себе сокровища епископских книг; здесь сидели переписчики, и сюда же к дьякону Климяте прибегали новые отроки, которых он обучал грамоте и службе. Здесь дьякон-книгочий содержал запасы харатьи, иначе кожи, или даже «телятины», чернил, настоянных на обломках старого железа и дубовой либо ольховой коры, красок, разные переплетные снасти. Здесь и писали, и рисовали буквицы, только драгоценные оклады самых дорогих книг изготавливали златокузнецы у себя в мастерских. Оказалось, что над каждой книгой трудится по очереди несколько человек: доброписец выписывает чернилами столбцы, потом статейный писец делал нужные знаки, заставный писец рисовал буквицы и заставки, живописец делал красочные изображения святых.
Впервые увидев дьякона Климяту, Устинья чуть не рассмеялась – так чудно они с Воятой смотрелись вместе. Лет сорока, худощавый, ростом дьякон был своему молодому товарищу только по плечо и напоминал подростка. Красноватое лицо с очень курносым носом было совсем не красиво, жиденькая рыжеватая бородка, жидкие волосы, связанные сзади, поношенная ряска придавали ему вид смиренный до убожества. Но, взглянув ему в глаза, Устинья поняла, что он не так прост. Взгляд серых глаз был твердым, умным, сосредоточенным; в этом человеке имелось некое внутреннее сокровище, объяснявшее уважение, с которым явно относился к нему Воята.
Устинья уже знала: именно дьякон Климята учил Вояту с братьями книгам и обрядам службы, после того как отец дома выучил сыновей грамоте по Псалтыри. Климята у епископа ведал службу книгохранительства, разумел не только русскую грамоту, но и греческую. В последний год Воята обучался у него и греческому языку.
Сейчас здесь, кроме Климяты, был только один чернец, подчищавший что-то на листе харатьи. Увидев в своих владениях Устинью, дьякон сперва так удивился, что не поверил глазам и перекрестился: дескать, вспомнил епископа Илию, коему однажды дьявол явился под видом пригожей девицы. Но Воята его успокоил: это не дьявол, это настоящая девица, поповская дочь, а здесь ищет книжной мудрости. Тогда Климята удивился еще раз: девицы, ищущие мудрости, встречались ему не чаще, пожалуй, чем дьявол…
Устинья охотно осмотрела бы здесь все подробно – и готовые книги, и листы харатьи, и рисованые заставки в виде небывалых зверей и птиц. Но каждый миг промедления мучил ее, хотелось скорее узнать, найдется ли здесь средство помочь Демке.
– Мы с отцом и братом Кириком вчера святых Сисиниев вспоминали, припомнили четверых, – рассказывал Воята. – Мученик Сисиний из Кизика, мученик из Никополя Армянского, из Севастийских воинов, потом архиепископ Константинопольский. Да тот еще диакон римский Сисиний, что с Маркеллом пострадал заодно. Путались изрядно… Но те за веру страдали, врачеванием не занимались, да и дни памяти их с приходом лихорадок в мир не связаны. Который же из них силу имеет бесовок изгонять?
Дьякон Климята призадумался.
– Сдается мне, не те вам нужны. А нужен вам Сисиний, епископ Лаодикийский, что в Диоклетиановы времена жил.
О Диоклетиане слышала даже Устинья – его век прославил многих святых, хоть она и не могла сказать точно, насколько давно был тот век. До Владимира и Добрыни, даже до княгини Ольги, а между сотворением мира и крещением первой русской княгини-христианки Устинье из важных событий было известно только само пришествие Христа двенадцать столетий назад. Нужный Сисиний жил где-то между приходом в мир Христа и правлением Ольги.
– Когда ж его память? – Воята нахмурился, вспоминая. – Мы с отцом и Кирей пятерых насчитали, это уже шестой, выходит?
Не то что Устинья, даже он не припоминал в святцах Сисиния, епископа Лаодикийского.
– Тринадцатого апреля бывает память священномученика Артемона-пресвитера, – пояснил Климята. – В нем о чудотворце Сисинии говорится, хоть отдельного его жития и нет.
– Что же там говорится? – спросила Устинья.
– Достать вам житие прочесть? – Дьякон Климята окинул взглядом большие лари-книгохранильницы, вспоминая, в котором содержатся Минеи за месяц апрель, но посмотрел на растерянную девушку и передумал: – Лучше я вам покороче расскажу.
– Вот-вот, расскажи сам, – попросил Воята, уверенный, что Устинья мало что поймет в писании на славянском языке Кирилла и Мефодия.
– В царствование Диоклетиана великое было на христиан гонение, – начал дьякон Климята. – По всем городам и областям разослал царь своих людей – принуждать христиан приносить жертвы богам еллинским, а кто откажется, того смертию казнить. В Лаодикийскую область отправлен был некий царев муж, комит, именем Патрикий. А в Лаодикии епископом был Сисиний. Узнав, что скоро приедет от царя Патрикий и станет принуждать христиан богам жертвы приносить, Сисиний и с ним Артемон-пресвитер пошли ночью в святилище Артемиды-богини, разломали идолов да сожгли…
При этих словах Устинья мельком вспомнила идол каменный с дедова поля – единственного известного ей языческого бога, хоть и едва ли идол Артемиды был на него похож. Жги его, не жги – толку не будет.
– Вот приехал Патрикий, принес жертвы в капище Аполлона, устроил для народа всякие игрища и объявил свой указ. Пять дней прошло, и отправился Патрикий в храм Артемиды. Приходит – а идолы все разбиты и сожжены. Он спрашивает: кто это сделал? Ему отвечают: епископ Сисиний да пресвитер Артемон. Он спрашивает: где они? Ему отвечают: в церкви затворились, от города в пяти поприщах. И вот садится Патрикий на коня своего и едет к той церкви, желая христиан, в ней собравшихся, всех умертвить, на части мечом рассечь. Оставалось до церкви одно поприще, а Патрикий вдруг занемог: напала на него трясовица великая, всего будто огнем объяло, не мог и на коне усидеть. Пришлось его на носилки положить и нести в ближайший дом, какой там случился. Настала ночь, воины Патрикия сидели со свечами вкруг него, ожидая кончины предводителя своего. А он и говорит:
«Христиане меня прокляли, это их Бог меня мучит».
Воины было отвечали, чтобы уповал на Артемиду, Аполлона и прочих богов, они ему здоровье возвратят, да он им не верил. Поезжайте, говорит, в церковь к епископу Сисинию и скажите: мол, Патрикий, царский посол, говорит, что велик бог христианский! Помолись ему, чтобы он исцелил меня, тогда я сделаю из золота изваяние твое и посреди города поставлю.
Пошли воины в церковь и передали Сисинию, что сказал Патрикий. А тот говорит:
«Не надобно мне твоего золота, а если ты уверуешь в Господа нашего Иисуса Христа, то избудешь недуг свой».
Передали воины его ответ Патрикию, а тот велел сказать:
«Верую в твоего Бога, только бы мне исцелиться».
Помолился о нем епископ Сисиний, и тотчас комит Патрикий сделался здоров…
– Немало еще чудесных и страшных событий было в той повести, – добавил дьякон Климята. – Олень там человеческим голосом говорил, пресвитер Артемон силой веры укротил змей ужасных, что жили в святилище Асклипия… Но коли вам нужно знать, которому Сисинию дана сила лихорадок укрощать, то по всему выходит, это епископ Лаодикийский и есть.
– Да, это он. – Воята переглянулся с Устинье. – Сперва озноб, потом жар – это лихорадка на него и напала.
– Но что же он сделал, Сисиний? – воскликнула Устинья. – Какую он молитву прочел… как он изгнал ту лихорадку? Как он изгоняет их теперь? В молитвах он раны жезлами железными наносит… или только грозит. Взывает к Господу… Как к нему подобраться, чтобы он нашу злодейку из озера Игорева изгнал?
Теперь Воята переглянулся с дьяконом Климятой. Лицо книгохранильника выражало растерянность. Он привык к мысли, что Господни чудеса совершаются по молитвам святых, услышавших молитвы христиан. Но теперь требовалось нечто другое.
Дверь книгохранильни снова отворилась, вошел рослый худой чернец средних лет, скорее молодой, чем зрелый – всем, кроме Устиньи, знакомый здесь епископский келейник.