– Сам ты бес ночной, Куприян! – послышалось в ответ, и теперь Устинья узнала голос, хотя еще боялась себе поверить. – Откуда ж ты свалился на голову мою на ночь глядя!
Рыба-месяц высвободился из туч, пролил немного света, на дороге посветлело. Стало видно, что шагах в десяти впереди стоит некто, собой невысокий, с большой седой бородой, – человек или леший, не разобрать. Вокруг него мелькали во множестве черные тени, поблескивали зеленоватые глаза.
– Егорка! – воскликнул Куприян. – Ты, что ли?
– Нет, святой Власий да Егорий! – передразнил старый пастух. – С ума вы сбрели, что ли, ночью раскатываете!
– Уж как поспели! Только вот из Новгорода возвращаемся! Не видишь, кого мы с собой привезли?
– Малость вижу…
Старик пошел им навстречу, и вскоре его уже можно было рассмотреть.
– А ну перекрестись! – Воята вдруг выставил перед ним рогатину.
Егорка перекрестился.
– «Очченаш» прочесть? Хотя это вы верно делаете, что бережетесь…
– Егорка, ты чего здесь расхаживаешь ночь-заполночь? – спросил Куприян. – Волков, что комарья…
– Волков пасешь, что ли? – Воята опустил рогатину. – Будь здоров, Егорка! Помнишь меня? Воята я, новгородец.
– Да уж тебя забудешь! Ну, после поздороваемся, а пока давайте-ка за мной живее!
Егорка коснулся лошадиной морды, и лошадь успокоилась. Пастух шустро двинулся по дороге, обе телеги поехали за ним. Опасные огоньки вокруг поугасли, но Устинья видела, как мелькают в зарослях темные низкие тени и посверкивают зеленые искры. Однако страх отпустил: она поняла, что эти тени подвластны Егорке и не угрожают им.
– С чего это волки у вас под самым погостом шастают? – расспрашивал по пути Куприян. – Не зима ведь, чего они к жилью полезли, да целыми стаями!
– Шастает здесь кое-что похуже волков, и тоже – целыми стаями! – Егорка обернулся на ходу. – Гости к нам повадились – из Черного болота…
– И сюда? – ахнула с телеги Устинья. – К Сумежью?
– Ну а чего же? – Егорка обернулся к ней. – Далеко ли? Жених твой только и бегал из Сумежья в Барсуки, а этим, думаешь, семь верст не добежать?
– Не шутишь, пень старый? – на ходу спросил Куприян.
– Чтоб над нами сатана так шутил! По всей волости уже это воинство гнилое расползлось! Вокруг Игорева озера, и до Ярилина, до Ящерова добрались! Близ Марогоща видели их! В Барсуках ваших мало кто остался… По деревням разбежались, у нас в Сумежье шесть или семь домов оттуда укрывается, – пояснил Егорка, перекрывая испуганный крик Устиньи: та было подумала, что жителей Барсуков упыри уже всех сгубили. – Одна Перенежка там осталась, навья потворница…
Путники вышли из леса, и сразу в глаза бросилась за ближним полем цепочка огней, зависших в воздухе.
– Вон, в Сумежье на валу костры жгут! – кивнул туда Егорка. – Вам не отворят, у меня до утра пересидите.
Свернув с дороги, проехали луг и рощу. Всю дорогу Устинья дергала головой на всякое движение; несколько раз она слышала шум схватки, рычание, низкий глухой вой, и от этих звуков ее обливало холодом. На поляне перед избушкой пастуха собралось целое стадо каких-то животных; при виде Егорки они поднялись с земли, двинулись навстречу. В свете месяца Устинья не могла разобрать, кто это: не то овцы, не то волки… Старалась не приглядываться, всей душой желая оказаться наконец в избе.
– Лошадей ваших всю ночь сторожить придется! – ворчал Егорка, помогая снять с телеги кое-что из поклажи.
Заходя в избушку, Устинья видела, как серые тени смыкаются кольцом вокруг лошадей. Наконец дверь затворилась за нею, Егорка раздул огонек и засветил лучину. Пять человек заполнили тесную избушку почти целиком, а когда расселись, Гриде и Вояте пришлось сесть на пол.
– Что вы – голодны? – спросил Егорка.
– В Корочуне Фларь-староста покормил нас, – ответил Куприян. – Ну, рассказывай, что здесь творится.
Добавить Егорке оставалось не много. С каждой ночью упыри Черного болота все шире расползались по волости. Был разгар сенокоса, жители расходились по лесным прогалинам, выкашивали опушки, поляны, сырые низины возле рек и на краях болот. Страшно было в небольшоим числе, с домочадцами, забираться в сырую глушь, но куда деться – без сена не будет скотины, а без скотины как пережить зиму? Косили, ворошили, метали стога, оглядываясь на каждый шорох. Обычно, забравшись далеко от дома, оставались на дальних покосах по нескольку дней, но после того как два-три таких покосных стана были разорены ночью упырями, стали спешить к темноте домой. Из-за этого сенокос шел трудно и медленно, все опасались, что не сумеют заготовить сена, сколько нужно. А впереди была жатва, скоро уже созреет рожь на самых ранних делянках. Грибы пошли, ягоды зреют, но даже ясным днем матери не отпускали девок и детей в лес. И как быть? Только и было разговоров, что со всех сторон гибель: или сейчас упыри задерут, или зимой с голоду все сгинем.
Рассказывая, Егорка обращался в основном к Вояте. Тот внимательно слушал.
– Слава богу, что ты приехал, сынок, – с непривычной теплотой закончил Егорка. – Совсем у нас народишка духом упал. Говорят, покинул нас Господь. Змееву камню твоему, Куприян, всякий день дары носят на озеро, а то и похуже того…
– Куда похуже-то? – Куприян поморщился, когда о камне было сказано «твой».
– Ходят слухи, будто надо змею озерному жертву… красную девицу…
– Что? – Все слушатели разом подпрыгнули.
– Змею озерному девицу поднести, как в давние времена идольские, – повторил Егорка. – Выбирать, дескать, по жребию, не минуя ни бедных, ни богатых.
– Это кто же такое придумал?
– А знакомица твоя старая – бабка Перенежка. Чуть не всякую ночь ей внучка покойная во сне является и от Невеи приказы передает. Бабка теперь ходит, толкует: коли змею двухголовому в озеро метнуть красную девицу, он выйдет и упырей назад в болото загонит.
– Вот, а я что говорю! – закричала Устинья, едва не перебив Егорку. – От Невеи все беды, она и упырей вызвала, а теперь змеем грозит! Ее надо первым делом истребить, а то одну беду избудем, а она новых нагонит! Еще похуже прежних.
Воята содрогнулся: ему сразу вспомнилась повесть о Егории Храбром, который нашел на берегу озера царскую дочь, ожидавшую, когда змей выйдет и пожрет ее. Эту царевну он в воображении видел точь-в-точь как Тёмушка. И Еленкина дочь ведь могла оказаться той девицей, на которую падет жребий; одна мысль об этом приводила Вояту в негодование и ярость.
– Да я бы эту бабку… – Он двинул руками, будто сжимает и сворачивает чью-то шею.
– Что бабка, дура старая! – отмахнулся Куприян. – У нее упыри внучку сгубили, она и помешалась с горя…
– Хватит этих бредней! Что делать будем, а, Егорка? Ты знаешь. Я слышал, у старца Панфирия, кроме трех книг божественных, еще какой-то колокол был серебряный?
– Был колокол, – подтвердил Егорка. – Сказывали ранние люди, князь Владимир из Царьграда привез колокол из серебра. И как в тот колокол ударят, так вся нечисть на сто верст в округе разбежится и больше не покажется. Висел колокол у Панфирия в его пещерке, над Дивным озером. А как Панфирий удалился в сторону рая, пещерка его обрушилась и колокол погребла. Так он и лежит там, в горе.
– В которой горе? Можешь ее показать?
– Да которая гора… – Егорка задумался. – По-разному люди толкуют. Завалилась она больно давно, заросла, и ни видать ее, и ни знать.
– Будем искать. Завтра же и двинемся.
Устинья подавила вздох. Она хотела, чтобы Воята поскорее отправился за отцом Ефросином в Усть-Хвойский монастырь, но понимала: если упыри ходят уже под стенами Сумежья и тревожат косарей, с их изгнанием медлить никак нельзя.
– Утро вечера удалее, отдыхайте пока. – Егорка встал с лавки и взял свой волчий кожух. – А я пойду…
– Куда? – Куприян глянул на оконце, за которым царила глухая ночь.
– Стадо мое пасти.
– Ночью? – удивился Воята.
– Ночью и стадо ночное. А ты будешь много знать – скоро состаришься.
Воята замолчал: этими словами Баба-Яга в сказке кладет предел расспросам юных и немудрых, оберегая от опасного для них знания.
Даже без Егорки в избушке было тесновато, Воята и Гридя легли на полу. Куприян скоро захрапел, остальные спали плохо. Гридя беспокоился о лошадях, стоявших прямо возле оконца, несколько раз подходил, крадучись, и выглядывал – целы ли? Устинья невольно прислушиваясь к звукам леса снаружи. Не раз ей казалось, что в лесу раздается шум – словно кто-то за кем-то гонится, ломая ветки, кто-то на кого-то нападает… Раздавались глухие вопли, и она жмурилась, крестилась, сжимала мешочек с медной иконкой на груди. Один раз этот шум раздался так близко, что Воята подскочил и метнулся к двери. Но звуки борьбы сразу стихли, и Воята, постояв, вернулся к своей подстилке из шкур. Кажется, так и не заснул.
Только когда восточный край неба посветлел, лес успокоился, и Устинья задремала.
Проснувшись, Устинья увидела широко раскрытую дверь избушки – свежий дух утренних трав ее и разбудил. Гридя на полу и Куприян на лавке спали, Вояты не было. Устинья спустила ноги с лавки, пригладила волосы и тоже вышла. Встающее солнце золотило белые стволы берез, румянило заросли белого купыря и розовой ревелки. Над лугом белел туман, светлое небо было полно серебристых облаков. От этого зрелища неизменная радость заливала сердце, хотелось дышать, вбирая в себя всю силу летнего рассвета. Устинья огляделась, но нигде не заметила ничего угрожающего. Так легко было подумать, что в этом мире не живет ничего злого!
Костры на валу Сумежья погасли, сторожа разошлись спать. Вскоре у околицы раздался звук рожка: Егорка созывал стадо. Бабы гнали коров и овец… и первые, кто дошел до Егорки, останавливались и всплескивали руками. Рядом с ним стоял рослый, красивый парень с темно-русыми волосами, хорошо здесь всем известный, и с легкой улыбкой, чуть смущенной отвечал на изумленные приветствия.
– Воята! Воята Новгородец приехал! – полетел по Сумежью слух и вскоре достиг самого сердца Погостища.