Так неужели он знает, что даже одержав победу над страшительной Невеей, Устинья захочет вернуться сюда?
– Устяша! – окликнул ее Куприян, уже дошедший до ворот. – Ты идешь?
Не отвечая, Устинья побежала к нему. Надежды было укрепили ее и дали уверенность, но теперь покой снова ее покинул. Она отсюда пешком побежала бы до Игорева озера, лишь бы скорее узнать, чем завершится ее борьба и чем грозит победа.
Глава 9
День за днем Воята во главе целой ватаги сумежских парней и молодцев обшаривал берега Дивного озера. Круглое озеро обсели холмы, каждый величиной с Софию Новгородскую, их-то и называли горами. Воята уже бывал на Дивном озере, но, явившись сюда ради поисков Панфириевой пещерки и оценив свою задачу, ошарашенно присвистнул. В Сумежье он расспрашивал стариков, но твердого мнения, где именно жил Панфирий, не сложилось, всяк указывал другое место. Да к тому же и пещерка давно завалилась – искать предстояло старую яму в склоне холма, не такую уж большую.
– Ну смотри, – рассуждал кузнец Ефрем, встреченный у бабы Параскевы, где Воята опять охотно поселился. – Панфирий был человек старый. Чтобы жить, ему за хворостом и за водой приходилось ходить. Высоко и далеко ему тяжелое таскать было не по силам…
– А ему медведи служили! – вставила Неделька. – Они все нужное приносили.
– Зимой-то медведи спят. – Муж строго взглянул на нее, дескать, не встревай. – По снегу ходить еще тяжелее. Стало быть, жилище он себе такое устроил, чтоб вода была недалеко. Лучше всего воду брать в ручье. Ручьев там несколько, в ложбинах меж холмов. Как зовутся они… я не знаю, давно перемерли те, кто помнил, как они звались.
– А еще Теплые ключи, – вставила Параскева. – Зимой старцу трудно было лед колоть, чтоб воды добыть. Сдается мне, он близ Теплых ключей жил, там в любой мороз чистая вода есть.
– Это разумно, – согласился Ефрем. – Вот оттуда и начинай.
Сам Ефрем хотел, но не мог присоединиться к поискам: без Демки едва управлялся с работой. Но нашлось немало других охотников. Все ближние к жилью лужки и поляны уже были выкошены, а забираться дальше не позволяли упыри. Воята и сам уже видел их с сумежского вала: едва темнело, как из леса появлялись жуткие существа – голова развернута назад лицом. Вытянув перед собой руки, они неклюже ковыляли к валу и шарили по нему, надеясь найти проход. В них стреляли, швыряли факелами, но помогало это мало: получив стрелу в грудь, они падали от силы удара, но вставали и продолжали путь. Поджечь их не удавалось – мокрая болотная гниль не горит. Жители предградья при первых же сумерках прочно запирали дворы и избы, не оставляя снаружи ни пса, ни цыпленка. Лошадей в ночное не гоняли. И хотя в последнее время, когда жители стали беречься, упырям никто не попался, ясно было, что долго так не продержаться.
Весть о возвращении Вояты Новгородца и поисках серебряного колокола наполнила народ надеждой и воодушевлением. Воята раз спросил у Параскевы, когда в избе больше никого не было: а чего сами-то не додумались, про Панфириев колокол вся волость знала!
– Колокол-то не простой, желанной мой, – ответила ему старушка. – Это всем кладам клад. Надпись на нем какая-то особенная, в ней сила могучая заключена. Да только, сказывали, ее не всякому прочесть, а может, и вовсе никому. А кому ту надпись не прочесть, тому и колокола не достать. Будут над ним хоть в десять лопат рыть, а он будет только глубже в землю уходить. Думаешь, не искали его? Да я еще девкой была – искали. И отроки искали, и мужики, и сам боярин тогдашний, Гюрята Даниславич, приказывал искать. Рыли его отроки, рыли, все горы изрыли, что твою «поросячью деревню», нашли шиш да ничего. Вот так, желанной мой! Да ты не печалься, – утешила она, видя, что Воята переменился в лице. – Когда-нибудь же ему суждено отыскану быть. Может, тебе Бог и даст. Коли времена пришли такие, что без колокола всем пропасть – смилуется Бог.
Каждое утро Воята отправлялся к Дивному озеру, возглавляя два десятка парней и молодцев. Лопаты пока не брали – понять бы сперва, где копать. Прямо возле озера двести лет не пахали, не косили и не пасли скотину, даже ягод не собирали, хотя земляники там, в березовых рощах на холмах, было множество. Все склоны густо заросли – на взгляд не поймешь, где там могла быть пещера, все скрыли кусты. Приходилось прочесывать склоны, осматривая все подозрителные ямы и провалы. Начали с холмов возле Теплых ключей, поднимаясь от подножий к вершинам. Вот тут Воята, хоть и старался хранить спокойствие, чуть не проклял любопытного боярина Гюряту Даниславича и его усердных отроков. А также всех их соратников. Холмы близ Теплых ключей были усеяны ямами, большими и малыми. Сейчас они крылись под кустами и зарослями крапивы, иные из них обнаруживались, когда кто-то из Воятиной дружины летел туда кувырком. Если и была среди них яма, оставшаяся от завалившейся пещеры, то как ее теперь выбрать среди множества других, да еще под зарослями? Воята крепился, не показывая людям, как тает надежда. Сказал, что сперва надо обследовать склоны всех подходящих холмов, поискать, может, будут какие знаки? Но про себя думал: знаки нашли бы и до него, а на эти обследования может уйти десять лет.
Других тоже посещали такие мысли. На четвертый день, видя, что прямо сейчас никаких чудес не будет, половина его ватаги вернулась на покосы, и Воята не мог людей винить: скотину зимой сеном кормят, а не чудесами. Но в тот же вечер в Сумежье объявились Куприян, Устинья и с ними отец Ефросин – тот велел привезти его сюда, чтобы для начала отслужить литургию у Власия. Старого инока увел к себе тиун Трофим, а Куприяна с племянницей позвала ночевать Еленка. Там Воята и изложил им худые свои успехи, не скрывая тревог.
– Не видать той пещеры теперь и не знать! Дядя Куприян, может, шишиги твои отыщут? Это ведь сквозь землю видеть надо уметь!
– Нет! – Куприян засмеялся. – Мои шишиги – одной породы с упырями, они того колокола сами как огня боятся. От них нам толку не будет.
– Я знаю, которая гора тебе нужна, – сказала Устинья. – Мать Сепфора мне сказала.
– Ну! – оживился Воята. – Отца-Еронова вдова?
– Она самая. Она от своих стариков слыхала, что Панфирий жил на Звон-горе. Надобно в полночь слушать землю – колокол под горой сам зазвонит, весть подаст. Но отцу Ефросину надобно скорее в монастырь воротиться, там без него пения нет. Завтра мы на Игорево озеро пойдем.
– Тогда уж я с вами. Заодно людей спросим – может, кто вспомнит, где там была Звон-гора.
Уже минул год с исчезновения отца Касьяна, и с тех пор Власьева церковь в Сумежье стояла закрытая. Накануне вечером бабы под руководством Параскевы и Еленки – у Еленки хранились все церковные ключи – прибрались там, вымыли полы, обмели с углов паутину, протерли резьбу тябла, начистили подсвечники и прочую утварь. Воята звонил в било на крыльце, читая «Помилуй мя, Боже, по велице милости Твоей» и глядя, как со всех сторон стекается народ. На первую за год службу собралось чуть ли не все население Сумежья – все внутри не поместились, толпа запрудила и площадь.
После службы отец Ефросин вышел, неся напрестольный крест и Евангелие. У крыльца его уже ждал Куприян с телегой, куда было навалено сено и подушки для удобства старика. До Игорева озера от Сумежья было не менее семи верст – пешком отец Ефросин такое расстояние не одолел бы. Другие старики и женщины тоже поехали в телегах, большинство двинулось пешком. Шествие вышло длинное, внушительное и оживленное. Толпу наполняло возбуждение – радость, надежды, воодушевление, но вместе с тем и тревога, и трепет, и страх. Даже ясным солнечным днем в тени ветвей вокруг тропы, за темными стволами елей мерещились упыри. Престарелый служитель Божий собирался схватиться с самой Невеей – Иродовой женой, и от исхода этой схватки зависела судьба всей волости. С весны волость не покидали лихорадочные хвори, после Купальской ночи произошла новая вспышка, и в каждом погосте, в каждой деревне уже умелись умершие. Невея с ее нечестивым воинством прочно обосновалась в Игоревом озере, откуда рассылала свои злые чары; если не вывести ее, то и упырям скоро станет нечем поживиться.
– Ох, ну и попик, у самого-то в чем душа держится! – толковали бабы. – Не нашел для нас владыка новгородский кого покрепче!
– Старый да малый, – тетка Середея подмигивала на Вояту, – вот и весь наш причт.
– Да я бы не прочь от такого попа – который помоложе! – смеялась Ваволя, давняя знакомица Вояты. – Вот увидите – будет он еще у Власия петь! И попадью себе уж присмотрел!
Хорошо за полдень шествие прибыло на Игорево озеро, к тому месту, где начались дивные дела этой весны. Его еще называли Гробовищем, хотя теперь там лежал лишь черный круг угля и золы от сгоревшей часовни. Кроме него, ничто не напоминало о бедах: день был прекрасный, ясный и жаркий озеро сверкало под солнцем, но в тени берез и елей веяло прохладой от близкого болота.
У самой воды поставили скамью, привезенную с собой из Сумежья, Еленка покрыла ее чистой скатерью. На скамью отец Ефросин возложил крест и Евангелие. Народ, постепенно подтягиваясь по лесной дороге, тесно заполнил небольшую поляну, парни и даже мужики полезли на деревья, чтобы ничего не упустить.
Пока отец Ефросин читал молитвы, Устинья стояла с Куприяном, Еленкой и Тёмушкой позади Вояты, так что ей было все хорошо видно и слышно. Медную иконку Сисиния, грамоту с именем Сихаила и крест матери Асклепиодоты она вынула из мешочка и держала в сомкнутых ладонях, приложив их к груди. В них для нее сосредоточилась вся сила, обещавшая победу над стаей бесовок.
– Глас Господень на водах, Бог славы возгреме, Господь на водах многих… – читал по памяти Воята псалом «Принесите Господеви, сыны Божии», употребляемый при освящении воды.
Закрыв глаза, Устинья вслушивалась в его низкий, сильный голос, который не перекрывал, а поддерживал более слабый голос инока; казалось, она слышит настоящего архангела, одновременно находится на Гробовище и в Софии новгородской, откуда изливался неиссякаемый источник Воятиной силы.