– У Д-дом-мачки.
– А он где?
– Л-леший его в-весть.
– Они вроде убежали, – прохрипел Гордята. – Я слышал. Еще пока это ч-чудище тут буянило. Кто-то убежал.
– Надо убираться отсюда. – Воята нашарил в темноте руку Устиньи. – Устя, ты идти можешь?
– М-могу, я невредима.
Кое-как все четверо поднялись и, нашаривая путь рогатинами, стали спускаться с горы. Путь этот дался нелегко: с перепугу все забыли, как шли сюда, блуждали во тьме, натыкаясь на деревья, путались в кустах, один раз забрели в овраг, заросший бурьяном выше Воятиной головы. На карачках выбравшись, оттуда, сели отдохнуть. Мечтали уже лишь о том, чтобы пробиться к озеру и попить воды.
И в это время все разом услышали неподалеку крик.
– Устяша! Воята! – доносилось откуда-то из-за стены деревьев. – Парни! Есть кто живой?
– Это дядька мой! – Устинья встрепенулась.
– Точно?
– Покричи… я не могу.
– Ээй! – заорал Воята. – Куприян! Мы здесь!
Перекрикиваясь, они наконец выбрались с горы к озеру. Здесь стоял Куприян, а при нем Ермола.
– Живые! Слава богу! – Куприян обнял Устинью, потом троих остальных. – Эти двое прибежали – говорят, упыри напали, чудища, пожрали всех!
– Какие эти двое? – спросил Воята.
– Ермола вон да Домачка. Но у того рука вывихнута – я его у шалаша оставил, велел костер жечь.
– Это кого ж не хватает? – Воята оглядел товарищей. – Домачка, Ермола, Сбыня, Гордята…
У него кружилась голова, он никак не мог вспомнить, кто был с ними еще.
– Жила, – сказал Гордята. – Не знаю где.
Он помнил, как возле него кто-то падал, но в темноте не разобрал кто, и надеялся, что это был упырь.
– Демка где? – с тревогой спросил Куприян.
Парни переглянулись и покачали головами.
– Уж не … – начал Гордята и прикусил язык.
Не посмел сказать «Не сожрали ли их?»
– Давайте позовем! – попросила Устинья. – Может, кто раненый…
Они стали кричать, звать Жилу и Демку. Боялись, что дозовутся упырей, но вдруг кто-то из товарищей и правда нуждается в помощи?
Никто им не ответил.
– Пошли отсюда, – хмуро сказал Куприян. – Ничего сейчас не найдем. Утром вернемся, чуть свет.
Остальные были так вымотаны, что не возражали. Что сыщешь в лесу ночью?
Молча тронулись в обход озера. Свет звезд и месяца отражался от воды, позволяя различить дорогу. Обогнули одну гору, и стал виден костер вдали.
– М-может, он-ни п-п-пришли уже… – подал голос Сбыня.
Он уже почти успокоился, только заикание не проходило. Однако сам он этого не замечал: важным было только то, что жив.
Но у шалаша, когда они до него добрели, сидел один только Домачка с наскоро перевязанной рукой. Повалились на песок у огня и наконец закрыли глаза в изнеможении. Воята подумал: надо встать, взять Егоркин батожок, очертить круг и читать… глаза закрываются, так хоть псалмы на память читать… Это он с отрочества мог делать и в полусне.
– Спи! – Куприян коснулся его спины. – Я посторожу.
Это «я» позвучало так весомо, что Воята успокоился. Краем мысли отметил: когда сторожит Куприян, не ангел Господень будет ему помогать, но… На этом он заснул, как утонул, все мысли кончились.
Костер ярко пылал, вокруг прямо на песке, словно псы, спали досмерти усталые парни – Воята, Сбыня, Домачка, Гордята, Ермола. Из шалаша появилась Устинья; ее глаза казались еще больше обычного. Куприян сидел возле спящих, сам напоминая каменного бога. Устинья еще раз пересчитала парней глазами. Пятеро. А было, кроме них с дядькой, семеро. Жила и Демка исчезли.
– Дядька… – Она подошла к Куприяну и села на песок вплотную к нему. – Дядька, с Демкой-то беда!
– Оборотился, – шепнул в ответ Куприян. – Я уж знаю.
– Где он?
– Сбег куда-то. Сам себя небось испугался.
– Ты откуда знаешь? Видел его? – с надеждой спросила Устинья.
– Помощнички мои поведали.
– Дядька, надо его найти поскорее. Он же не помнил ничего! Он не знал, что теперь он волколаку хозяин. Что может оборачиваться. Сам не понял, что такое с ним случилось. Это ж какой ужас для человека!
– Набегается – вернется.
– А если нет?
– Где ж его будешь искать? – Куприян окинул глазами темные горы и дорожку от месяца на воде.
– Дядька! – строго сказала Устинья и взяла его за плечо. – Ты знаешь где. Пусть помощнички твои его найдут. Он-то не колокол святой, его они не боятся!
– Не боятся. Только разговаривать с ним они не станут.
– Пусть они мне укажут, где он. Я сама с ним поговорю.
– Хочешь идти его искать? – Куприян покосился на нее как на сумасшедшую. – А если там опять те черти болотные? А того пуще – если он не в разуме, сам на тебя набросится?
– Дядька! – Устинья подняла руку с лесным кольцом. – Упыри ж меня не видят! И он тоже не увидит, пока назад в человека не перекинется.
– Вздор не городи и спать ложись. Не навоевалась…
– Дядька, вели твоим шишигам мне дорогу указать. Или сама пойду.
Устинья сказала это спокойно, но Куприян понял: она решения не переменит. Устинья встала.
– Стой! Ох, грехи мои тяжкие…
Куприян вынул из-за пазухи узелок, развязал его, вынул небольшую дудочку пожелтевшей кости и засвистел в нее…
Устинья пробиралась через густой лес, глядя то под ноги, то вперед – на свою вожатую. Перед ней двигалась – не столько шла, сколько летела над землей, не шевеля ногами, молодая девушка, длинная и тонкая, как рыбка, с неестественно вытянутым телом и маленькой головой. Одета она была только в волосы до пят, цвета тумана, и при движении сквозь них просвечивало тело – худое, даже костлявое, но не совсем лишенное какой-то раздражающей привлекательности. Вихрушка – вихревой дух – была самой миловидной из помощничков Куприяна, но не сказать чтобы не опасной. Куприян запретил ей открывать глаза, и ее веки были опущены. Перед кустами, корягами, буреломом шишига поднималась выше и перелетала на ту сторону. Устинье приходилось каждое препятствие обходить, и Вихрушка ждала ее, зависнув в воздухе.
Светало – эта бесконечная жуткая ночь катилась к концу, трава промокла от росы, воздух был полон острой предрассветной свежести. Устинья едва шевелилась от усталости, но упрямо шла вперед. Они отошли от озера на несколько верст к западу, углубляясь в необитаемый лес. Устинья не знала, сколько еще идти – то существо, в какое превратился Демка, могло убежать очень далеко. Но не знать ей покоя, пока она его не найдет. Что-то ей подсказывало: сам он не вернется.
«Перепелкой серою в рощу лети…»
«Молитва перепелки» звучала у нее в голове, снова и снова, и казалось, помогала удерживаться на ногах. Жива ли она сама? Или духом в птичьем облике пробирается через тот свет?
– Там, – прошелестела Вихрушка, указывая тонкой призрачной рукой. – Туда ступай.
– Далеко?
Вихрушка не ответила и… исчезла. Значит, сделала свое дело. Устинья прошла еще чуть вперед, внимательно оглядываясь. Вздрогнула – взгляд зацепился за груду темного меха, и в первый миг подумалось, что чудовище мертво. Сама удивилась, каким ледяным ужасом ее окатило от этой мысли. Устинья пригляделась: получеловек-полуволк лежал в странной позе, вытянув волчьи ноги и уткнувшись мордой в свою руку, но бока его вздымались – он дышал. Накатило разом потрясение и облегчение. Впервые Устинья увидела Демку в облике его помощничка-волколака, и от жути этого зрелища ее затрясло. Один полуволк, смесь человека и зверя, страшнее целой стаи обычных волков, как всякая смесь вещей, на разделении которых держится белый свет. Потому пугают сумерки – смесь темноты и света, что через эти ворота вылезают порождения Нави. И сейчас Устинья видела перед собой то, чему на белом свете места нет.
Она постояла немного, стиснув зубы и стараясь справиться с собой. Этот огромный рост, волчьи задние лапы, хвост… На половине туловища темный мех не то чтобы кончается, но переходит в человеческий волос, довольно густой, на обнаженном теле. Длинные руки бугрятся мышцами, каких у людей не бывает. На пальцах длинные черные когти, вонзившиеся в лесную землю. Высоко посаженные волчьи уши. Никогда она не видела ничего подобного, но в то же время знала: это существо – Демка, тот самый, кого она ищет. С сердца упал камень: он здесь, его не утянуло на тот свет.
Он не спал – учуяв движение воздуха поблизости, вздрогнул и поднял голову. Устинью еще раз пробрала дрожь при виде волчьей морды, где светились человеческие глаза. Она застыла, даже перестала дышать. Древнейшее чувство подсказало: убежать не можешь, так притворись, что тебя вовсе тут нет. Волколак оказался крупнее и обычного волка, и обычного Демки. Длинные когти были испачканы в какой-то бурой жиже, от него пованивало псом и тухлой плотью… и еще от него разило растерянностью и несчастьем. И жалость одолела жуть. Желанныи матушки, врагу не пожелаешь очнуться в глухом лесу, в облике чудовища, не человека и не зверя, понятия не имея, как это с тобой приключилось! И нельзя ни избавиться от этого, ни жить с этим.
Устинья замерла. Волколак сел на земле – почти как сел бы человек, – повел головой. Его черный нос втягивал воздух, высоко посаженные уши подрагивали. Усталые глаза обшаривали поляну, но по Устинья скользили равнодушно. Устинья, не дыша, стояла в пяти шагах от него. Было уже довольно светло, чтобы она видела его – но он ее не видел.
Тихо подняв руку с лесным кольцом, Устинья перекрестила его. Волколак опустил голову. Легко ступая, она бесстрашно приблизилась, положила руку ему на затылок и шепнула:
– В имя Отца, и Сына, и Святого Духа – зверя прогоняю, раба Божия Демьяна возвращаю.
Голова у нее под рукой сильно вздрогнула. Показалось, что нечто огромное и черное метнулось прочь. Устинья стиснула зубы, сосредоточилась и снова посмотрела. Перед ней на земле сидел, свесив голову, человек, ее рука лежала у него на маковке, на спутанных русых волосах.
Она отняла руку. Человек медленно поднял глову, и Устинья видела лицо Демки – усталое, с полузакрытыми глазами. Так же медленно веки поднялись, бессмысленный взгляд заблестел, сосредоточился на ней. Потом в нем мелькнуло узнавание. Но не радость, скорее тревога.