– Надо ускориться, прежде чем начнется, – говорит отец и снова смотрит на темнеющее небо над нами. Глядя на него, я говорю:
– Маттис мог поднять сразу два тюка сена. Он накалывал их на вилы, как кусочки крапивного сыра.
Улыбка мгновенно исчезает с его лица, словно ее и не было. Есть люди, у которых она всегда видна, даже если им грустно. Морщинки от улыбки стереть нельзя. А с отцом и матерью наоборот. Они выглядят грустными, даже когда улыбаются, как будто кто-то приложил треугольник к уголкам их губ и нарисовал две косые линии вниз.
– Мы не говорим о мертвых, мы о них помним.
– Но мы же можем помнить вслух, верно? – спрашиваю я.
Отец пронзительно смотрит на меня, спрыгивает с телеги и втыкает вилы в землю.
– Что ты сказала?
Я вижу, как напрягаются мышцы на его руках.
– Ничего, – говорю я.
– Что ничего?
– Ничего, отец.
– Я так и думал. Да как ты смеешь перечить, особенно после того, как испортила весь наш запас бобов.
Чтобы занять себя чем-то, я тоже смотрю в небо. Я впервые замечаю, что тоже напрягла мышцы, как отец, и что хотела бы окунуть его голову в чернила, словно перьевую ручку, а затем написать ею уродливую фразу о Маттисе и о том, как я по нему скучаю. Эти мысли меня шокируют. «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе». Сразу после этого приходит следующая мысль: надеюсь, мои дни на земле будут длиться на той стороне, а не здесь, в этой глупой, скучной деревне. Оббе поднимает бутылку из-под колы с земли и жадно допивает, не спрашивая, хочу ли пить я. Потом встает, чтобы продолжить ворошить сено.
Последний заход идет медленнее. Моя задача состоит в том, чтобы вести трактор, Оббе – кидать тюки в прицеп, а отца – раскладывать их. Отец кричит, чтобы я ехала быстрее или медленнее. Иногда он внезапно распахивает дверь трактора и грубо сталкивает меня с сиденья, сильно выкручивает руль, чтобы не дать нам съехать в кювет. С его лба капает пот. Когда он возвращается в прицеп принимать тюки с сеном от Оббе, я думаю: стоит разок нажать на газ посильнее – и он упадет. Всего один раз.
После сбора сена мы с Оббе стоим за коровником, прислонившись к стене, в щели между передними зубами Оббе торчит соломинка. На заднем плане слышен гул щеток для скота, которые вращаются над спинами коров, успокаивая зуд. Кормить их еще не скоро, поэтому мы пока свободны. Оббе жует соломинку и обещает сказать чит-код от игры The Sims, если я помогу ему с его миссией. С помощью чит-кода можно стать ужасно богатым и заставить «симов» целоваться с языком.
По моему телу пробегает дрожь. Иногда, когда отец приходит пожелать мне спокойной ночи, он засовывает язык мне в ухо. Не так плохо, как палец с зеленым мылом, но все же. Не знаю, почему он это делает: может быть, это как с крышечкой от упаковки с ванильным заварным кремом, которую он каждый вечер вылизывает дочиста, чтобы не было перевода продукта, и поэтому поступает так же с моими ушами – я часто забываю протирать их ватными палочками.
– Но она же не связана со смертью?
Я не знаю, хватит ли мне сил предстать перед лицом смерти. Перед ликом Бога нам разрешено являться только в воскресной одежде, но я не знаю, в чем являться перед ликом смерти. Я все еще чувствую гнев отца на своих плечах. В школе я не люблю драки, а наблюдаю со стороны и про себя болею за того, кто слабее. Если дело касается смерти, мне трудно защищать себя, я просто не умею этого. Хотя я иногда и пытаюсь посмотреть на себя со стороны, это не работает – я застряла внутри самой себя. И инцидент с хомяком еще свеж в моей памяти. Я знаю, как буду себя чувствовать, но это не перевешивает моего желания увидеть смерть и понять ее.
– Мы всегда рискуем с ней встретиться.
Оббе выплевывает соломинку из зубов, на камнях остается белая капля слюны.
– Ты понимаешь, почему нам нельзя говорить о Маттисе?
– Тебе нужен чит-код или нет?
– А Белль с нами можно? Она скоро зайдет.
Я не говорю ему, что она зайдет ради пенисов соседских мальчишек, потому что я хвасталась про них и сказала, что они напоминали бледные круассаны, которые мы иногда едим у нее дома на обед. Круассаны сделаны из теста, которое ее мать достала из банки, свернула в рулоны, сунула в духовку и запекла до коричневой корочки.
– Конечно, – говорит Оббе, – если она не разревется.
Некоторое время спустя Оббе достает три банки колы из погреба, прячет их под свитер и жестами манит нас с Белль. Я знаю, что сейчас произойдет, и чувствую себя спокойно. Так спокойно, что забываю зажать молнию пальто между зубов. Может быть, это также связано с жалобами соседки Лин и ее мужа Кейса. Они думают, что мне опасно ездить по насыпи с рукавами, натянутыми на пальцы, и молнией от воротника в зубах. Родители отклонили их опасения, словно плохую ставку на аукционе телят.
– Это временно, – сказала мать.
– Да, она это перерастет, – сказал отец. Но я не собираюсь перерастать – наоборот, врастаю в пальто все больше, и никто этого не замечает.
Когда мы идем к сараю с кроликами, Белль болтает про тест по биологии и про Тома. Том сидит в двух рядах от нас, у него черные волосы до плеч, и он все время носит клетчатую рубашку. Мы подозреваем, что у него нет мамы, иначе почему рубашку никто не стирает и он не носит ничего другого? По словам Белль, Том смотрел на нее как минимум десять минут, а значит, сиськи под ее футболкой могут начать расти в любую минуту.
Я за нее не рада, но все равно улыбаюсь. Людям нужны маленькие проблемы, чтобы чувствовать себя более значимыми. Я не хочу себе сиськи – не знаю, странно ли это. Да и мальчиков я не хочу, я хочу саму себя, но это нельзя никому раскрывать, как пароль от «Нокии», чтобы никто не мог меня неожиданно взломать.
В сарае для кроликов тепло и темно. Солнце светило на гипсокартон крыши весь день. Диверчье растянулся в своем загончике. Мать вытащила оттуда вялые листья и положила новые. Положить конфеты в жестяную коробку она забыла, но про листья – нет. Оббе вытаскивает кормушку и кладет ее на землю. Достает из кармана куртки ножницы, испачканные в томатном соусе: мать отрезала ими уголок упаковки с соусом «Хейнц». Оббе делает несколько режущих движений, и в это мгновение сквозь трещины в стенах сарая падает солнечный свет и отражается в металле ножниц. Смерть дает предупреждающий сигнал.
– Сначала я отрежу ему усы. Они как датчики, без них Диверчье не будет знать, что делает.
Он отрезает усы один за другим и кладет их в мою протянутую ладонь.
– Разве это не навредит Диверчье? – спрашивает Белль.
– Это примерно как обжечь язык и потом чувствовать меньше вкусов, ничего страшного.
Диверчье в своем загоне мечется из угла в угол, но не может сбежать от Оббе. Теперь, когда все усы сострижены, мой брат говорит:
– Хотите увидеть их секс?
Мы с Белль смотрим друг на друга. Такого не было в первоначальном плане отрезать кролику усы и посмотреть, отрастут ли они заново, но червяки снова вернулись ко мне в живот. С тех пор как Оббе показал нам с Ханной свой пенис, мать все чаще заливает в меня напиток от глистов: я нарочно жалуюсь на зуд между ягодиц. Иногда мне снится, что черви размером с гремучих змей выползают из моего ануса, а пасти у них львиные, и я падаю в ямку в матрасе, как Даниил – в яму со львами, и я должна поклясться, что доверяю себя Богу, но продолжаю видеть эти гадкие пасти со змеиными телами. Я в слезах просыпаюсь от этого кошмара, только когда начинаю молить о пощаде.
Оббе кивает на карликового кролика в загоне напротив Диверчье. Я думаю о словах отца: большой кролик не должен покрывать маленького. Это чепуха: отец на две головы выше матери, но она выжила, когда рожала нас. Значит, это возможно и с кроликами, поэтому я пихаю маленького кролика в руки Белль, которая недолго удерживает его, а затем кладет в загон Диверчье. Мы тихо наблюдаем, как Диверчье осторожно обнюхивает карликового кролика, обходит его, стучит лапами по земле, а потом наскакивает – сначала спереди, а потом сзади. Нам не виден его маленький член. Только быстрые движения и страх в глазах маленького кролика, страх, который я видела у хомяка.
«Поспешность без осознания – не к добру, а тот, кто слишком быстро ходит, – падает», – говорит иногда отец, когда мы слишком нетерпеливы. Диверчье валится в сторону с маленького кролика. На мгновение я задаюсь вопросом, не откидывается ли так же отец, не от этого ли его нога покалечена и всегда болит. Может, история про комбайн – выдумка, потому что звучит более правдоподобно и не стыдно? И только когда мы уже готовы вздохнуть с облегчением, то замечаем, что карликовый кролик мертв. Ничего особенного в этом зрелище нет. Он закрыл глаза и умер. Без конвульсий или крика боли, без проблеска смерти.
– Какая глупая игра, – говорит Белль.
Я вижу, что ей хочется плакать. Она слишком мягкая для таких вещей. Она как творог, из которого делают сыр, а вот мы ушли намного дальше в процессе созревания. На нас уже есть пластиковая корочка.
Оббе смотрит на меня. На его подбородке растут легкие пушистые волоски. Мы ничего не говорим, но оба знаем, что должны повторять, пока не поймем смерть Маттиса, хотя и не знаем как. Уколы в животе становятся болезненнее, словно кто-то колет кожу ножницами. Мыло все еще не помогло. Я кладу усы в карман пальто, к осколкам коровы-копилки и сырному буру, тяну за язычок на крышке банки с колой и прикасаюсь ртом к холодному металлу. Поверх края банки я вижу, что Белль выжидающе смотрит на меня. Теперь мне нужно сдержать обещание. Иисус обрел последователей, потому что Он всегда давал им то, что позволяло Ему заслужить их доверие. Я тоже должна дать что-то Белль, чтобы не превратиться из друга во врага. Прежде чем отвести ее к дырочке в тисовой изгороди, я тяну Оббе за рукав и шепчу:
– Так какой чит-код?
– Клапауций, – говорит он, вытаскивая маленького кролика из загона Диверчье, и засовывает его под свитер, где, должно быть, еще холодно от банок колы. Я не спрашиваю, что он собирается делать. Здесь принято молчать обо всем, что требует секретности.