Кладу руку на простыню.
– Привет, кровать, – повторяет моя сестра и тоже кладет руку на матрас, поглаживая простыню.
– А теперь ритуал.
Я лежу на матрасе на животе, спрятав голову под подушкой и повернув ее вбок, чтобы видеть Ханну, и говорю ей, что она будет отцом, а я – матерью.
– Конечно, – говорит Ханна.
Она ложится на живот рядом со мной. Я прижимаю голову подушкой еще сильнее, и мой нос вдавливается в матрас. Он до сих пор пахнет магазином товаров для дома, где его купили отец с матерью, он пахнет новой жизнью. Ханна следует моему примеру. Мы некоторое время лежим, как убитые вороны, и молчим, потом я убираю подушку и смотрю на Ханну, ее подушка слегка движется вверх-вниз. Матрас – это корабль, наш корабль. «Ибо знаем, что, когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворенный, вечный», – вспоминаю я слова из Послания к Коринфянам. Снова обращаю свое внимание на Ханну и шепчу:
– Теперь это наша база, место, где мы в безопасности. Повторяй за мной: «Дорогая постель, мы, Яс и Ханна, отец и мать, посвящаем тебя в темный мир Плана. Все, о чем тут говорится и чего желается, останется здесь. Отныне ты одна из нас».
Ханна повторяет за мной, хотя это скорее похоже на обычный шум, потому что она лежит лицом в матрас. Но по ее голосу я слышу, что ей скучно: вскоре ей надоест и она захочет поиграть в какую-нибудь другую игру. А это не игра, это всерьез.
Поэтому, чтобы показать ей всю серьезность того, что происходит, я кладу руки на края подушки, лежащей на ее голове, и сильно надавливаю. Ханна сразу начинает дико извиваться нижней частью тела, так что мне приходится прикладывать больше усилий. Ее руки летают во все стороны, цепляются за мое пальто. Я сильнее, чем она, ей не вырваться.
– Это посвящение, – повторяю я, – тот, кто приходит сюда жить, должен почувствовать, каково это – задыхаться, как Маттис, должен почти умереть, и только после этого мы сможем стать друзьями.
Когда я убираю подушку, Ханна рыдает. Ее лицо красное, как помидор. Она жадно пытается вдохнуть воздух.
– Ты идиотка, – говорит она, – я почти задохнулась.
– Это необходимая часть, – говорю я, – теперь ты знаешь, что я чувствую каждую ночь, и кровать тоже знает, что может произойти.
Я подползаю к рыдающей Ханне и целую соленый страх на ее щеках.
– Не плачьте, молодой человек.
– Вы меня напугали, юная леди, – шепчет Ханна.
– Волков бояться – в лес не ходить.
Я начинаю медленно двигаться рядом с сестрой, как часто делаю со своим мишкой, и шепчу:
– Наши дни будут продлены, если мы выкажем мужество. Мы же продлеваем время чтения книг из библиотеки, чтобы подержать ее у себя подольше и не получить штраф.
– Мы – потрепанные книги без обложек, поэтому никому непонятно, о чем мы, – говорит Ханна, и мы посмеиваемся над этим маленьким озарением. Моему телу становится теплее от движений, пальто прилипает к коже, но я не останавливаюсь, пока не чувствую, что Ханна вот-вот заснет. У нас нет времени спать. Я снова сажусь на постели.
– Я выбираю ветеринара, – внезапно говорю я, пытаясь добавить решительности в голос. На мгновение воцаряется тишина.
– Он славный, и живет через улицу, и выслушал сотни сердец, тысячи, – продолжаю я.
Ханна кивает, голова Барби на ее пижаме тоже.
– Баудевейн де Хроут – птица слишком высокого полета для таких девушек, как мы, – говорит она.
Не знаю, что она имеет в виду под «такими девушками, как мы». Что на самом деле делает нас теми, кто мы есть? Почему люди смотрят на нас и сразу понимают, что мы действительно Мюлдеры? Думаю, в мире много таких девушек, как мы, мы просто еще не сталкивались с ними. Отцы и матери тоже встречаются друг с другом. И поскольку в каждом человеке сидит родитель, все они смогут в конечном итоге пожениться. А вот как наши родители нашли друг друга, остается загадкой. Отец не умеет ничего искать. Если он что-то потерял, эта вещь обычно оказывается в его кармане, а если идет по магазинам, то всегда путает продукты из списка: мать тоже оказалась не той пачкой йогурта, но он остался ею доволен, и она им тоже. Они никогда не рассказывали нам о своей первой встрече, мать вечно думает, что время для этого неподходящее. У нас здесь редко бывают подходящие моменты, а когда бывают, мы осознаем это только потом. Подозреваю, было так же, как с коровами: однажды дедушка и бабушка открыли дверь спальни моей матери и ввели моего отца, словно быка. Затем они закрыли дверь – и вуаля: появились мы. С этого дня отец зовет ее «женой», а мать зовет его «муж». В хорошие дни – «молодая леди» и «молодой человек». Это мне кажется странным: они будто боятся, что забудут пол друг друга или что они женаты. Я наврала Белль про то, как они встретились. Сказала ей, что они столкнулись друг с другом в отделе с салатами в супермаркете «Дирк»: оба выбрали салат с говядиной, их руки коснулись друг друга, когда они сканировали контейнеры. По словам учительницы, любви зрительный контакт не требуется – прикосновения более чем достаточно. Тогда мне стало интересно, как это будет называться, когда отсутствует и то и другое: зрительный контакт и осязание.
Тем не менее я киваю Ханне, хотя и думаю, что похожие на нас девушки существуют. Может быть, они просто не пахнут коровами или гневом отца и сигаретным дымом постоянно, но с этим, наверное, можно что-то сделать. Я быстро кладу руку на горло. Я все еще чувствую отпечаток веревки на коже, и когда думаю о сегодняшнем дне, о шаткой кухонной стремянке и падении матери, мне на мгновение кажется, что веревка затянулась туже, ощущаю двойной узел под гортанью. Кажется, под горлом останавливается все, как полоса света от фар трактора отца на моем пуховом одеяле.
Мы слышим, как он едет, разбрасывая коровий навоз. Это приходится делать тайно, потому что всем запретили удобрять землю навозом, чтобы ограничить риск заражения. Непонятно, что с ним тогда делать: доски, ведущие к навозной яме, чтобы по ним могла проехать тачка, утонули, и места в яме больше нет. Отец сказал, что ни единая душа не заметит, как он ночью разбрасывает навоз по лугу. Приходил даже кто-то из службы зачистки в белом защитном костюме – он расставил десяток наполненных синим ядом ящиков для крыс по всей ферме, чтобы те не разнесли ящур. Мы с Ханной должны бодрствовать, отец не может внезапно сбежать от нас. Полоска света движется с ног вверх до горла, а потом обратно.
– Попасть под трактор или в яму с жидким навозом?
Ханна скользит рядом со мной под одеялом. Ее темные волосы пахнут силосом. Я делаю глубокий вдох и думаю о том, как часто я проклинала коров, но теперь, когда их собираются забить, все, чего я хочу, – чтобы они остались с нами, чтобы ферма не затихла. Мы будем помнить лишь отзвуки, и только вороны с водосточных труб будут следить за нами.
– Ты холодная, как замороженный хлеб, – говорит Ханна. Она кладет голову мне в подмышку и не вовлекается в игру. Может, она боится, что, если ответит, это произойдет на самом деле. Как в «Линго», мы часто заранее можем предсказать, кто возьмет зеленый шар, – и так же сможем предсказать смерть.
– Лучше замороженный хлеб, чем размороженный пакет с бобами, – говорю я, и мы смеемся под одеялом, чтобы мать не проснулась. Я перемещаю руку со своего горла на шею Ханны. Чувствую тепло. Ощущаю ее шейные позвонки под кожей.
– Вы ближе к идеальной толщине, чем я, юная леди.
– Идеальной для чего, молодой человек? – подыгрывает Ханна.
– Для спасения.
Ханна отталкивает мою руку. Для спасения идеальная толщина не нужна: как раз отсутствие совершенства делает нас хрупкими и заслуживающими спасения.
– А мы хрупкие?
– Хрупкие, как соломинки, – говорит Ханна. Внезапно я понимаю, что происходит. Все в прошлом становится на свои места: мы всегда были хрупки. Я говорю:
– Должно быть, это еще одна из казней египетских во время Исхода. Только они приходят к нам в неправильном порядке. Понимаешь?
– Что ты имеешь в виду?
– Ну у тебя было кровотечение из носа – это вода обратилась в кровь, еще была миграция жаб, вши в школе, смерть первенца, оводы у навозной ямы, кузнечик, которого Оббе раздавил ботинком, ранки у меня на языке от пережаренной яичницы, а еще град.
– Ты думаешь, поэтому теперь пришел мор животных? – спрашивает Ханна с испуганным лицом. Она держит руку у сердца, прямо на ушах Барби, как будто та не должна слышать, что мы здесь обсуждаем. Я медленно киваю. После этой нас ждет еще одна казнь, думаю я про себя, и самая худшая: тьма, всеобъемлющая тьма, навеки закутанная в воскресное пальто отца. Я не говорю этого вслух, но мы оба знаем, что в этом доме есть два человека, которые мечтают о той стороне, хотят пересечь озеро и принести жертвы: от конфет «Фаерболл» до мертвых животных.
Мы слышим, как замолкает трактор. Я включаю ночник на тумбочке, чтобы побороть темноту, теперь, когда огни трактора перестали освещать мою комнату. Отец закончил разбрасывать навоз. Я вижу, как он стоит в комбинезоне и издалека смотрит на ферму, где свет горит только в одном овальном окне, будто полупьяная луна грохнулась на несколько метров вниз. Когда он глядит на ферму, он видит три поколения фермеров. Она принадлежала дедушке Мюлдеру, а тот унаследовал ее от своего отца. После смерти дедушки многие из его коров пережили его. Например, отец часто рассказывал историю, что у одной из дедушкиных коров тоже был ящур и что зверь не хотел пить: «Тогда он купил бочонок сельди и бросил ее в рот больной корове. Это дало ей немного белка, а еще ей очень захотелось пить – так, что она преодолела боль от волдырей на языке и снова начала пить».
Я до сих пор считаю, что это хорошая история. Теперь язвы у коров не лечат бочонками селедки, и дедушкины коровы тоже умрут. У отца одним махом отберут весь смысл существования. Ощущение как от мертвого Тишье, но помноженное на количество коров, сто восемьдесят. Он знает каждую корову и каждого теленка.