115
показана несводимость эстетического ни к знанию, ни к морали, но одновременно подчеркнута неразрывная связь красоты с истиной и добром. Эстетическое есть нечто иное, чем познание и нравственность, оно своеобразный "мост" между ними. Одно утверждение не существует без другого, тезис - без антитезиса. В "Антропологии" упор делается на антитезис, в частности вводится понятие "эстетическое познание". В "Критике способности суждения" этого не было, там шла речь о прекрасном как об "игре познавательных сил", которая является лишь подготовкой к акту познания. Вместе с тем соприкосновение двух сфер открывало возможность допущения некой промежуточной сферы, принадлежащей как эстетическому, так и познавательному началу, где знание приобретает эстетическую окраску, а эстетическое становится познавательным. До-пушение такой сферы не только не разрушает исходные построения эстетики Канта, но, наоборот, логически вытекает из ее существа. Эстетическое познание - особая
116
сфера между чувственностью и рассудком. Логика бросает упрек чувственности в поверхностности, единичности знаний. Обратный упрек рассудку - в сухости и абстрактности. Эстетическая способность избирает путь, на котором можно избежать обоих недостатков. Этот путь не уводит от науки, а, наоборот, приводит к ней: "...красота - это цветок, а наука плод..." [91] О самом чувстве прекрасного Кант говорит как об отчасти чувственном, отчасти интеллектуальном удовольствии.
В "Антропологии" уточняется одна из главных категорий кантовской эстетики - "чувство удовольствия", которое лежит в основе способности суждения. Удовольствие есть чувство, "споспешествующее жизни". Но у человека на животный инстинкт наслаждения наложена нравственная и культурная узда. Человеческое удовольствие есть синоним культуры. "Один способ испытывать наслаждение есть одновременно культура человека, а именно увеличение его способности к еще большему наслаждению такого рода; к этому относятся занятия науками и изящными искусствами. Другой способ - притупление восприимчивости, которое делает нас все менее способными к дальнейшему наслаждению" [92].
Именно в "Антропологии" сказана знаменитая фраза: "...работа - лучший способ наслаждаться жизнью" [93]. Чем больше ты сделал, тем больше ты жил. Единственное средство быть довольным судьбой - заполнить свою жизнь деятельностью. Кант пишет эти строки, когда ему идет семьдесят пятый год. Он думает только об одном - о совершенствовании своего учения. И его философия в "Антропологии" обогащается новым содержанием. Это новые поиски. Но прежде всего - итог. Итог большой жизни и великой эпохи. Кант своим учением об активности познания, своими гуманистическими устремлениями отразил революционные веяния времени. Он дал плодотворный импульс дальнейшему развитию немецкой философской классики.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ФИЛОСОФИЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
1. СПОРЫ ВОКРУГ КАНТА. ШИЛЛЕР
К концу XVIII столетия философия Канта получила если не всемирное, то во всяком случае общеевропейское признание. Кант стал членом трех академий (Берлинской, Петербургской, Сиенской). В немецких университетах повсеместно преподавалось его учение. Повсеместно, впрочем, раздавались и критические голоса. Полемика вокруг кантианства шла долгие годы при жизни философа и после его смерти, весь XIX век, перекинувшись и в наше столетие. В Германии не было крупного философа, который так или иначе не выразил бы своего отношения к Канту. В полемике с кантовским критицизмом теоретическая мысль осваивала новые проблемы, искала новые решения.
Если первый адепт критической философии, выступивший в печати, кёнигсбергский придворный проповедник И. Шульц (1739-1805), видел свою задачу только в разъяснении (его книга, появившаяся в 1784 г., так и называлась "Разъяснение "Критики чистого разума" господина профессора Канта"), то другой популяризатор, К. Л. Рейнгольд (1758-1823), в "Письмах о кантовской философии" (1786) не преминул внести в учение некоторые уточнения, оставаясь поначалу в пределах идей учителя. Решительное "улучшение" критицизма началось после 1787 г., когда Ф. Якоби, казалось, нанес удар в самое уязвимое место кантовского учения. Речь шла о вещах самих по себе. Якоби
118
обронил по этому поводу знаменитый афоризм: "...без такой предпосылки я не могу войти в систему, а с такой предпосылкой не могу в ней оставаться" [1]. Последовательная трансцендентальная философия, по его мнению, должна быть субъективным идеализмом. Якоби внес смятение в ряды сторонников Канта. Отмахнуться от поставленной проблемы было нельзя, вокруг нее развернулась полемика. "Улучшение" кантианства, которое предприняли в дальнейшем К. Рейнгольд, С. Маймон и - основательнее других - И. Г. Фихте, сводилась к устранению вещи самой по себе. Это была, по ленинской терминологии [2], критика кантианства "справа".
Сенсуалисты и приближающиеся к ним поборники эмпирического знания критиковали Канта "слева". Среди современников Канта наиболее выдающимся таким критиком был уже знакомый нам Гердер.
На первый взгляд полемика Гердера с Кантом может показаться трагическим недоразумением. Недоразумением - потому, что оба мыслителя не были антиподами, их объединяла общность гуманистических идеалов Просвещения; для остроты спора им приходилось заведомо упрощать воззрения оппонента. Трагическим столкновение оказалось для Гердера, который, не завершив своего основного труда, потратил бездну времени и сил на безрезультатные попытки ниспровергнуть критическую философию, ознаменовавшую новый этап в развитии мировой мудрости. Спор с Кантом на долгое время скомпрометировал Гердера в истории философии. Немецкие профессора, боготворившие Канта, видели в эскападах Гердера лишь старческое брюзжание раздраженного чудака. Отсюда понятно, почему К. Фишер в своей фундаментальной "Истории новой философии" упоминает Гердера только мимоходом и полностью дисквалифицирует его как теоретика: "Он пишет скорее живо, чем понятно; избыток чувств часто выливается у него не в ясные выражения, а в немые восклицательные знаки, мысли - в ряд тире... Это, без сомнения, был не такой человек, который действительно мог понять Спинозу и критически разобрать, а тем более опровергнуть Канта" [3]. И все же в выступлении Гердера против Канта было рациональное зерно. Гердер в большей степени, чем Кант, владел историческим материалом (особенно в области истории культуры) и пытался применить к своим теоретическим построениям.
119
Полемику спровоцировал учитель, выступивший с рецензиями на первые две части гердеровского труда "Идеи к философии истории человечества" [4]. Ничего, кроме легкомысленной дерзости, в построениях Гердера Кант не увидел. Ученик рассуждал о вещах, перед которыми учитель еще в молодости остановился в полной нерешительности: во "Всеобщей истории и теории неба" Кант отверг возможность применить принцип развития к органической материи. Неблагоприятное впечатление на Канта произвела и манера, в которой написана книга Гердера, - эмоциональная, порой выспренная, лишенная четкости и доказательности. Вместо логической точности в определении понятий читатель находит лишь туманные, многозначительные намеки. Кант собрал букет выразительных цитат, из которых явствовало, что Гердер рассуждает о вещах, о которых пока можно только фантазировать. Ослепленный раздражением, Гердер в своих ответных упреках был столь же не прав, как и Кант в своих рецензиях. Каждый из них не только не хотел замечать ничего позитивного у другого, но, излагая мысли противника, намеренно упрощал и искажал их. К счастью для себя, учитель быстро прекратил спор. Ученик же не мог остановиться. Уязвленный до глубины души, Гердер был неутомим: "Критике чистого разума" он противопоставил "Метакритику критики чистого разума" (1799), "Критике способности суждения" - "Каллигону" (1800), трактату "К вечному миру" - свое собственное произведение под тем же названием.
В "Метакритике критики чистого разума" содержится попытка дать скрупулезное опровержение всего того, что написано Кантом в главном его сочинении. Гердер прав, критикуя Канта за отрыв явления от вещи самой по себе, за недостаток историзма в подходе к мышлению. Но он не видит ничего положительного в гносеологии Канта, отбрасывает все с порога, подчас мелочно придирается к словам и манере изложения.
120
Гердер критикует учение Канта об априорности пространства и времени с позиций эмпиризма, приближающегося к материализму. "Пространство, - пишет он, - опытное понятие, порожденное ощущением, что я не являюсь всем и занимаю в универсуме лишь свое место" [5]. Точно так же и время есть не врожденная форма созерцания, как, по мнению Гердера, утверждал Кант, а понятие, выведенное из опыта, из изменений, происходящих вокруг нас. Пространство и время, по Гердеру, - "модусы органической силы". Поэтому то, что Кант называет трансцендентальной эстетикой, он определяет как "органику", т. е. науку о бытии, "поскольку последнее рассматривается не рядом с пространством и временем, а в той мере, в какой оно само себя выражает, изображает и констатирует благодаря пространству и времени" [6].
Априоризм Канта неприемлем для Гердера и в учении о категориях рассудочного мышления. Логические связи для него - отражение отношений реальной действительности. Мышление ничего не может соединить, если перед ним не находится нечто соединенное природой. Не рассудок человека, а объективные закономерности есть источник всеобщего порядка природы. Ученый не предписывает законы природе, а выводит их на основании опыта. По мысли Гердера, связь категорий отражает "акты действующего рассудка" [7], становление понятий и развитие языка. Мышление и язык начинают с фиксации чувственных представлений, отсюда возникают соответствующие понятия: бытие, наличное бытие, длительность, сила. На эту чувственную основу наслаиваются рассудочные понятия о свойствах вещей, их сходстве и различии, что дает возможность классифицировать понятия по разновидностям, видам, родам. Далее разум устанавливает связи между причиной и действием; наконец, высшей сферой познания являются понятия о мере вещей. В деталях схема Гердера произвольна, но общий ее замысел - передать в системе категорий движение познания плодотворен. В известной