альным пацаном с калашом (непременно!) наперевес, возвращающимся с охоты к жарко пылающему костру. Где та самая Оля в окружении нескольких везунчиков из моих фантазий вручала бы мне тарелку макарон с кетчупом - любимое блюдо детства... Естественно, главарём этой общины являлся бы я (мои же фантазии), и отужинав в окружении любимой женщины и вассалов, мы должны были сесть в самолёт и (разумеется, под моим управлением в кресле пилота) лететь куда-нибудь на море. Отдыхать, так сказать, коллективно и весело. Наверняка, многие дети грезят о чём-то таком - подобное одиночество кажется интересным приключением и драйвом, где всё решается как-то само собой, как в кино... Пока ты маленький. Только вот, произойди подобное на самом деле... Как это приблизительно произошло со мной...
Меня легонько трогают за плечо:
- Господин флигель-адъютант, прибыли. Гороховая два!
Выйдя из мрачных размышлений, я встряхиваюсь и, ловко ухватившись за поручень, выскакиваю из коляски на свет божий. Приехали! Пора и навестить новоявленного начальника питерской охранки, полковника Спиридовича. К тому же - сам, что называется, звал!
Оглядев выкрашенное в мышиный цвет массивное четырёхэтажное здание, я, в сопровождении двух ангелов-хранителей в штатском, быстро вышагиваю прямиком к массивным дверям. Возле которых усатый жандарм уже готовится спросить у меня удостоверение, видимо? А, плевать - те двое за спиной решат проблему, никуда не денутся. Мне теперь немало дозволено, и для меня открыты многие двери, эти уж - точно, во всяком случае. Особа я с некоторых пор блатная до чрезвычайности, и потому - подвинься-ка, жандарм!
Вчерашнее самоубийство Герасимова, как это ни странно, не отразилось на мне никак. Во всяком случае, лично меня эта смерть не коснулась - быть может потому, что я ни с кем почти не общался? Никто не вызвал на допросы, никому не было интересно - о чём именно говорил с Герасимовым человек, последний раз видевший его живым... Когда я, потрясённый случившимся, спустя четверть часа вышел на улицу с единственным желанием напиться и исчезнуть из этого мира хоть на время, меня и остановил голос одного из моих новых телохранителей. А точнее, того самого, бочкообразного. Которого я пугал давеча в подъезде:
- Господин флигель-адъютант?
- ?..
- Мне поручено проводить вас в вашу новую квартиру.
- Меня?!..
- Вас.
- А-а-а-а... - обернулся я назад. - Я что, могу быть свободен?
Агент охранки удивлённо посмотрел на меня и ответил вопросом на вопрос:
- Простите, господин флигель-адъютант, а кто вас сдерживает?
Действительно... Ну, раз так, то... Допрос там, протокол? Нет? Раз нет, то и нет.
- Провожайте тогда, чего уж... Раз поручено. Далеко?..
- В соседнем квартале.
Новое служебное жильё оказалось на загляденье: консьерж в подъезде, третий этаж, три комнаты с отдельным, что называется, санузлом... Да огромной двуспальной кроватью, на которую я завалился, не в силах далее стоять на ногах, прямиком в одежде. Оставив изучение мебелированых комнат на очень большое потом. Слабо помню, как в голове вихрем крутанулись события того адского дня с дуэлью, императором и самоубийством, и... И мысль о том, что Мищенко уехал так не-вов... Ре-мя...
С раннего детства я привык, что утро неизбежно несёт какие-то дела. Был малышом - надо было в садик, стал постарше - школа, мать её. Совсем повзрослел - институт, и, как финал жизненного роста, работа... Ну, а в этом времени, так и вообще: то морское сражение, то вылазка на Мукден, то какая-нибудь дуэль, будь она неладна... О встрече с Государем и всякой другой мелочёвке и говорить не стоит - рутина! В силу выработанной привычки я и проснулся ни свет ни заря. И ещё некоторое время, пока окончательно не включился мозг, размышлял: где это я, собственно, оказался на сей раз? Идентифицировав, наконец, место как новое (моё!) жилище и осознав, что меня никто не будит, на дуэль не зовёт и вообще - жить не мешает, я и решил воспользоваться приглашением Спиридовича, да посетить Петербург. Ибо, похоже, теперь я предоставлен самому себе? Мищенко никуда не торопит, уехал он, царь будить не спешит... Встреча с Павловым назначена на вечер - успею! Уж не знаю, где ночевали мои злополучные агенты-охранники, но... В общем, проблема с предполагаемой поездкой утряслась на удивление быстро. Мне стоило лишь обнаружить вчерашнего знакомого на скамейке напротив дома да сообщить тому о предполагаемых планах. После чего, попросив меня обождать с полчаса и оставив на попечение второго (этот оказался за углом, аккурат под моими окнами), Бочонок (прилипло же к нему - не отклеишь!) с удивительным проворством испарился. Явившись в положенный срок и сообщив, что разрешение на мою поездку мною (!) получено. От кого получено и как - загадка, но лишних вопросов я задавать не стал. Стоит ли говорить, что дальнейшее решилось само собой: мягкий вагон поезда и коляска с откидным верхом, ждущая нас на перроне по прибытии. И вот я, гордо прошествовав мимо почему-то вытянувшегося при виде меня жандарма, уже подымаюсь по широкой лестнице. В здании на Гороховой-два... Как же, однако, хорошо в любом мире быть вип-персоной. Мне нравится, ей-Богу!
- Вячеслав Викторович! - Спиридович, встав из-за стола, идёт мне навстречу. - Здравствуйте!
- Здравствуйте, ваше высокоблагородие! - вытягиваюсь я.
- Бросьте, можно без чинов.
- Александр Иванович! - пожимаю я крепкую ладонь.
Обменявшись рукопожатием, вновь возникает неловкость. Прямо, как вчера! Тот явно не знает, что сказать. А я - с чего начать. Наконец, Спиридович нарушает затянувшуюся паузу:
- Я слышал, Вячеслав Викторович, вы присутствовали при последних минутах жизни Александра Васильевича? - внимательный колючий взгляд упирается мне чуть выше переносицы. Я знаю о таком приёме - очень неприятная штука. Вроде бы, человек смотрит тебе и в глаза, как кажется, но зрительного контакта не возникает. Создаётся впечатление, что разговариваешь со статуей... От былого вчерашнего радушия, кстати, вместе с улыбчивостью, не остаётся и следа. Собеседник по-деловому подтянут, сух и выдержан. Ещё бы... Бывший хозяин этого кабинета застрелился после разговора со мной. Вполне понимаю твою неприязнь, кстати! Разумеется, он уже давно в курсе событий вчерашнего вечера.
- Я зашёл к нему, как вы и порекомендовали. Необходимо было кое о чём поговорить...
- Не смею спрашивать о чём, Вячеслав Викторович. Но разговор, видимо, состоялся не из простых? Учитывая... - он замолкает, продолжая сверлить мой лоб взглядом.
- Так и было. А я к вам по делу, ваше... Александр Иванович!
- По какому же?
По какому - я знаю твёрдо. Однако, как ему об этом сказать... Вот, представьте себе, приходит кто-то в современную ФСБ, допустим. Ну, пусть даже по протекции и с блатом, как я. И заявляет такой: 'Я хочу к вам в секретный архив попасть!..' И? Поднимут на смех, это в лучшем случае. Во всяком случае, должны... Хотя, если честно, я не знаю! Приходил кто-нибудь туда от президента с такими словами, или нет. Быть может, всё зависит от уровня блата? Я как бы тоже не от дяди Васи сюда, на Гороховую-два, прибыл... Эх, была не была, попробую! И я решаюсь:
- Могу я попасть в картотеку тайных сотрудников охранного отделения?
Старинный Питер - это вам не нынешний мегаполис. Причём, как бы я не относился уважительно к прошлому, сравнение будет совсем не в его пользу - худо-бедно, в двадцать первом веке общество научилось ставить урны возле каждого магазина, упорядочило дорожное движение, ввело светофоры с парковками, наконец... Отучило, кстати (ну, почти), большинство моих современников бросать мусор, где душе приспичит... Впрочем, проблема засранности заключается даже не в обрывках газет и рассыпанных повсюду окурках... Меся подошвами липкий слой грязи, на девяносто девять процентов состоящий из конского навоза с мочой, я упорно продираюсь сквозь разношёрстную толпу на Невском, проклиная своё желание прогуляться по древнему, сызмальства любимому мною городу. Навстречу и по пути, едва не сшибая и обгоняя бедолагу меня, куда-то спешат студенты, военные, гражданские в котелках и без, дамы в шляпах самых безумных фасонов, мастеровые и чёрт ещё ногу сломит разбирать, кто - в этом безумии криков и стука копыт по булыжникам мне хочется исчезнуть, оказавшись где угодно. Только не в Питере образца девятьсот пятого года. Да хоть на 'Суворове' перед боем, ей-Богу!..
'Идиот! Хотел насладиться питерскими красотами, старый де город, большевиками не покоцанный...' - я едва успеваю отскочить от проезжей части, услыхав за спиной устрашающий грохот. В следующее мгновение, заехав колесом на паребрик (в Питере же уложен именно 'паребрик', это во всех остальных, непросвещённых городах - бордюр!), мимо на полном ходу пролетает извозчичья провозка.
- Пастрнись!!!.. - доносится до меня оттуда. Не поздновато ли предупредил, не?..
'Пастрнившись' же, я с наскоку врезаюсь в полную пожилую даму с ридикюлем, уткнувшись, что называется, 'грудь в грудь'. И, если последняя, кажется, весьма не против подобного поворота (молодой, не из последних видно офицерик, шарман-шарман!), то мне от вида её колышущихся дряблых прелестей становится совсем дурно. Мать, что называется, мать!!!..
Вообще - с дорожным движением здесь творится самый натуральных швах. Каких-либо правил, регламентирующих передвижение 'гужевых' повозок, как я понимаю, не существует в принципе. Каждый извозчик катит, куда глаза глядят, разбрызгивая по сторонам вонючую жижу с мостовой, а единственным 'правилом' служит тот самый окрик 'пастранись'... Зато - каждый кучер наряжен в ливрею, а головы этих рыцарей кибитки и кнута венчают разной степени изношенности цилиндры. Удивительно!
- Владимирский проспект, господин флигель-адъютант! Нам туда! - осторожно касается моего плеча рука одного из сопровождающих. С момента отъезда из Царского Села парни не отходят от меня ни на шаг, следуя по пятам. За исключением, разве, посещения архива - туда их попросту не пустили, уровень, что называется, не тот.