ли смогу. Потому что чёрное поле, на котором я оказался отнюдь не в игре, засасывает всё глубже и следующим утром мне предстоит дальняя дорога. А в отличии от красочной карты, кинуть кубики и начать всё сначала - я не могу. Неделя, что минула с момента убийства генерала Куропаткина, в очередной раз круто изменила мою жизнь. Настолько круто, что...
Николай Второй выполнил своё обещание - ни поездка в Санкт-Петербург на диспут с Троцким, ни само посещение революционного подполья не сопровождались агентами охранки. Кажется, я действительно всё это время находился без сопровождения - ни в поезде, ни в городе не было никого, кто хоть отдалённо напоминал бы агентов прославленной организации. Не считая, конечно, самих деятелей революции - однако, тут уж, как говорится... Какие уж они у нас есть, эти самые 'деятели'. Других не дано. Однако, стоило мне лишь ступить на перрон вокзала Царского Села, как меня немедленно обступило несколько теней:
- Господин Смирнов? - одна из теней сделала шаг, из темноты проступил силуэт серьёзного человека в гражданском.
- Да?..
- Мы проводим вас домой.
- Но...
- Прошу, проследуйте к себе домой, а мы вас проводим. Это всё, что я могу вам сообщить.
Я был готов к такому повороту, но всё же не сдержался:
- Я арестован?
- Нет, вы находитесь под охраной.
- Я смогу выйти из дома? Сам?
- Нет, господин Смирнов, вы будете находиться у себя дома. - Серьёзный человек вежливо указал вперёд. - Идёмте же!
Две оставшиеся тени немедленно обступили меня справа и слева. Чётко и слаженно, ничего не скажешь... Сделав было несколько шагов в указанном направлении, я снова не выдержал:
- Один вопрос: сегодня утром во время взрыва была ранена одна...
- Могу лишь сказать вам, господин Смирнов, что здоровью госпожи фрейлины Её Величества ничего не угрожает. Это всё, что я могу вам сейчас сообщить и прошу понять: нам приказано не вступать с вами ни в какие в разговоры. Прошу, идёмте же!
Мне ничего не оставалось, кроме как выполнить пусть и вежливое, но весьма настоятельное требование. И, понуро шагая сквозь темноту осенней ночи в сопровождении конвоя, я раз за разом прокручивал перед глазами утреннюю картину: мертвенно-бледное лицо любимой женщины, лежащее на белоснежной подушке... Глухие слова Боткина 'ранения не опасны, но я ввёл дозу снотворного, не стоит беспокоить' и изящную, с тонкими нежными пальцами правую руку, бессильно свесившуюся с кровати. Руку, на безымянном пальце которой блестело золотое помолвочное колечко с изумрудом...
Так начался для меня первый день домашнего ареста. Странного ареста, где заключённого не обыскивали, не отбирали ни шнурков, ни ремней... Ни смартфона и других личных вещей, разумеется... Но под дверями моей квартиры и под окнами во дворе неусыпно дежурили молчаливые люди в штатском.
Дыхнув в стекло и в последний раз взглянув на проявившееся сердечко, я достаю из комода небольшой, обитый кожей чемодан, ставлю его на пол и сажусь рядом, пытаясь собраться с мыслями. Что мне собрать, какие вещи? Их и нет у меня здесь почти, этих самых вещей, не успел накопить... Проведя рукой по гладкой поверхности, я щёлкаю замком и крышка, под действием пружины, бодро подскакивает вверх. Аккуратно обёрнутая газетами, на дне чемодана лежит старая подзорная труба. Единственная вещь, которая осталась в память о погибшем на 'Суворове' друге. Я вожу её с собой, не разворачивая и не прикасаясь - в последний раз я пользовался ей, кажется, ещё на броненосце, во время сражения.
'Эх, Матавкин, Матавкин, знал бы ты, куда занесёт меня нелёгкая... Сильно подивился бы, поди, узнав, что сижу я под домашним арестом не абы где, а в Царском Селе. И не далее как завтра отбываю чёрт-те знает куда... А если бы я поделился с тобой, Аполлоний, собственными предположениями - зачем я туда уезжаю, то... Наверняка, ты по своей вечной привычке нахмурился бы, и укоризненно покачав головой, произнёс: 'Нехорошо это, Вячеслав Викторович. Очень нехорошо...'.
Осторожно сдвинув память о друге в угол чемодана, я начинаю размещать в нём весь нехитрый скарб человека, прожившего в этом времени полгода: сорочки, нижнее бельё, запасную фуражку, носки, лезвия для безопасной бритвы и две пары перчаток. Перед тем, как захлопнуть крышку, я кладу сверху перемотанную бечёвкой пачку ассигнаций - всё, что накопил тут, чуть больше тысячи. Вот, пожалуй, и всё - больше у меня здесь нет ни-че-го...
На третий день моего домашнего заточения в дверь сурово постучали. За время ареста я выявил для себя целую градацию дверных стуков: осторожно, но настойчиво - это принесли обед либо ужин, так стучит охрана. Робко и виновато - значит, пришла прачка (тоже, разумеется, под присмотром охраны). Молочница, у которой по утрам беру сметану трогает дверь нежно, словно вымя бурёнки. Этот же суровый, не терпящий возражений стук не был похож ни на один из перечисленных. И пока я шёл к двери, размышляя, кто бы мог за ней стоять, в голове родился образ этакого усатого сотрудника райвоенкомата. Невесть как перепутавшего время и место, но упорно добивающегося встречи именно со мной. Открываю я такой сейчас дверь, к примеру, а за ней товарищ майор собственной персоной. В камуфляже и с глазами навыкат:
- Гражданин призывник Смирнов?!..
- Э-э-э...
- Получите повестку и распишитесь!!!
- Но... Товарищ майор! Во-первых, мне тридцать четыре, а во-вторых: вы как тут вообще... Это ж пятый год?!.. Тысяча девятьсот, в смысле?!.. Прошлое-ж?..
- Прошлое не прошлое, нам всё равно! А ты что думал, Смирнов, мы тебя здесь не достанем? От военкомата Ленинского района города Томска никто ещё не уходил, и тебе не скрыться! Попаданец он тут, понимаешь... Чтоб завтра был на комиссии!!!
И, махнув на прощание папкой с тиснёным парашютом, гордо пошёл бы восвояси. Растолкав плечами охреневших сотрудников царской охранки. Однако, за дверью оказался вовсе не майор вооружённых сил РФ.
- Господин Смирнов? - на меня глядел, вопреки обычному не улыбаясь, сам Спиридович собственной персоной. - Я пройду? Разрешите?
Сказать, что я обрадовался визиту этого человека - нагло соврать. И показная деликатность, к слову говоря, счастья от его созерцания не прибавила - действительно, когда меня охраняют подчинённые ему сотрудники, спрашивать разрешения на вход - как минимум, неприлично.
- У меня есть какой-то выбор? - отошёл я в сторону, пропуская гостя.
- По правде говоря, нет. Я закурю?..
- Курите...
Чиркнув спичкой и выпустив облако дыма, шеф царской охранки вальяжно прошёлся по коридору, заглядывая в комнаты. Остановился у входа в гостиную и, принюхавшись, улыбнулся:
- На обед приносили рагу из кролика? Вас балуют, господин Смирнов!
И сразу же, не дожидаясь ответа, добавил:
- А ведь я к вам по делу, господин Смирнов. По весьма важному, надо сказать, делу. Я присяду?
И снова не дожидаясь ответа, Спиридовича уселся на диван, закинув ногу на ногу.
Довольно часто в своей жизни я наблюдал перемены в окружающих людях, происходящие от того или иного статуса меня. Характерный пример - повысили меня в должности на работе, окружающие стали вдруг приветливы и любезны. И, наоборот: получил нагоняй от директора - улыбки как рукой сняло. Жизнь! Так вот и сейчас: взлетел я до флигель-адъютанта непонятно откуда, человек на моём диване мне улыбался и жал руку. Оказался я сегодня под арестом, и...
- Мне позволят увидеться с госпожой Куропаткиной? - сев напротив, нагло уставился я на него. - Вы ведь пришли рассказать о здоровье моей невесты, не так ли?
- Всё шутите... - улыбка вмиг слетела с его лица. - С госпожой Куропаткиной всё в порядке, смею вас заверить. Но пришёл я сюда вовсе не за этим, господин Смирнов. - в меня упёрся холодный, колючий взгляд государева человека, привыкшего давить.
- Зачем же тогда?
- Во-первых, сообщить вам, что Его Императорское Величество второго дня освободил вас от должности флигель-адъютанта, господин Смирнов. - Спиридович пристально наблюдал за мной, оценивая реакцию.
И как бы я не готовился внутренне к подобному, как бы не настраивал себя, что отставка моей липовой должности после случившегося неизбежна, внутри неприятно заныло: 'Это конец. Конец если и не всему, то хоть какой-то определённости... Отныне ты вновь просто Слава. Слава Смирнов с весьма туманными, мягко говоря, перспективами в этом смутном, чужом для тебя времени...'
Мне редко удавалось хорошо прятать свои эмоции в этой жизни - так уж я устроен. Вряд ли получилось скрыть их от непростого собеседника и сейчас. Спиридович, удовлетворившись, похоже, увиденным, немедленно продолжил:
- Действительно, посудите сами: прилюдно ударить гвардейца, рваться во дворец Их Величеств средь бела дня... Опустим даже, по каким причинам... За подобное, господин Смирнов, у нас... - на этом месте он сделал небольшую паузу, не отводя взгляда. - По головке не гладят.
'Не гладят у нас по головке... У нас. У вас... - рой мыслей вихрем вертелся в голове. - Получается, он всё знает? Конечно, знает, он наверняка всё это время знал, что я из будущего - не мог человек в его должности об этом не знать! Папка у Николая на столе - сама, что ли, появилась? Но впервые, наверное, за всё проведённое тут время я ощущаю настоящую, реальную угрозу. Не просто от кого-то, а от главы могущественной спецслужбы! Который точно явился сюда не за жизнь трындеть!..'
Выждав несколько секунд и не получив ответа, Спиридович поднялся с дивана и, заложив руки за спину, принялся монотонно расхаживать по комнате, то и дело останавливаясь возле меня, чтобы взглянуть в лицо:
- Но, господин Смирнов, Его Величество весьма милостив и прозорлив, и готов предоставить вам шанс искупить ваши проступки. Как вы заметили - живёте вы в своей квартире, столоваетесь с дворцовой кухни, носите мундир поручика, да и вообще, господин Смирнов, положа руку на сердце... - остановившись рядом, Спиридович встретился со мной взглядами. - Находитесь в весьма привилегированном положении для господина без... Без роду и племени. Согласны со мной?..