Человек в скромном полувоенном мундире подходит вплотную - я слышу даже его неровное дыхание. Император ниже меня почти на полголовы, я смотрю на него чуть сверху. Наверное, я должен испытать в этот миг некий священный трепет, пиетет, что ли? Как-никак, дышит мне в лицо владелец одной шестой суши, а на данный момент, пожалуй, сильнейшей мировой державы, без преувеличения? Ничего подобного! То ли я пообтёрся тут, в прошлом, то ли... Нет у меня никакого священного трепета, хоть убейте. Есть здоровая такая злость за отечество, и конкретно - на этого человека, что ниже меня на полголовы. Владеющего империей, что ему не по плечу. За державу обидно, ей-богу!
Неожиданно позади раздаётся скрип открываемой двери. А в следующую секунду внутри у меня всё опускается. Потому что слышен легкий топот, и ангельской чистоты голосок громко произносит:
- Папа, папа! А мы с Татьяной разбили графин в детской! Вот!
Лицо Николая моментально меняется. Отскочив от меня, как от змеи, тот спешит за мою спину, откуда раздался голос.
Раз, два... Что происходит со мной?
Медленно, очень медленно я оборачиваюсь. Потому что боюсь? Потому что боюсь, именно так...
Белое платьице, кудрявые волосы... Девочка лет десяти с огромными глазами и ленточками в волосах вбежала кабинет через другую дверь. Но почему, чёрт возьми, при виде именно этой девочки я начинаю испытывать тот священный трепет, которого так не хватает с её отцом? И тело само, без приказа вытягивается в струну? Потому что это Ольга, великая княжна Романова, старшая из четырёх княжон. Настоящая принцесса и красавица благороднейших кровей, о руке которой через несколько лет будут мечтать завиднейшие женихи со всего мира... Чистейшая девушка, надеющаяся встретить свою любовь и безжалостно доколотая штыками вместе с сёстрами несколькими мразями в окровавленном подвале... Та самая, настоящая принцесса! Как из диснеевской сказки.
И, словно передо мной сейчас самый-самый старший по званию, главнее верховного главнокомандующего и всех императоров планеты вместе взятых, я хватаю со стола фуражку, нахлобучивая на голову. В нарушение всех мыслимых норм этикета. После чего звонко щёлкаю каблуками, вытягиваясь в струну и отдаю ей честь.
Девочка останавливается в недоумении. Переводя удивлённые глаза с подбежавшего отца на меня, и обратно. Неловкая ситуация разрешается сама собой: внезапно принцесса улыбается, и, гордо выпрямившись, совсем неожиданно делает лёгкий реверанс в ответ. Подбежавший к ней смущённый отец кивает в мою сторону:
- Господин Смирнов, поручик по адмиралтейству.
Я вновь щёлкаю каблуками, прижимая ладонь к козырьку.
- Её высочество, великая княжна Ольга... Моя дочь, господин поручик, - с трудом выдавливает из себя Николай. И, обняв ребёнка за плечи, ласково разворачивает к двери. До меня доносится:
- Ваше высочество, я просил вас не отвлекать во время работы... Что там произошло с графином? Никто не поранился?
Провожая глазами отца с дочерью я уже отлично знаю для себя одно: есть ещё в этой стране те, кому надо служить. И пусть это не Николай Второй, мягкотелый и слабовольный царь. Есть ещё такие вот принцессы с небесно-голубыми глазами и их брат, юный наследник. Достойные гораздо лучшей участи. Впрочем, быть может, не я один так считаю?..
И когда закрыв дверь ко мне возвращается всё ещё смущённый отец, я начинаю разговор первым:
- Ваше Величество, восемнадцатого года и всего, что я рассказал, можно и необходимо избежать! Если вы, Ваше Величество, будете мне верить и выполните то, о чём я вас просил! Не станете спрашивать меня - кто я, и откуда.
Николай, внимательно слушая, подходит к столу и берёт какую-то бумагу. Чуть помедлив, протягивает её мне.
- Можете уже снять фуражку, господин поручик... Её высочество вышли.
Ах ты ж... Я ведь перед императором! Сорвав головной убор, я беру лист. Возможно, мне показалось, но в голосе слышны явные нотки неудовольствия. Плевать, я показал, что хотел! Служить Романовым буду, но - только детям! А раз случилось так, что ты их отец, то и тебе - придётся.
Телеграмма. Слов в ней немного, но ключевые я вычленяю сразу. Их два: 'Скончался' и 'Алексеев'. Сегодняшней ночью в поезде близ Екатеринбурга.
- Мне приходится вам верить, господин Смирнов. Садитесь! - указывает Николай на стул.
- Ваше Величество!
- Да?
- Прошу вас ещё об одном одолжении!
- О каком же?
- Мы не будем вести диалог, Ваше Величество. Ибо велика вероятность, что я проговорюсь. Я буду рассказывать лишь те факты, что считаю необходимыми. Но прошу вас поверить, что играю я исключительно на вашей стороне и на стороне России. Можете спросить об этом у генерала Мищенко, он подтвердит.
- Обязательно спрошу. Садитесь и рассказывайте, что считаете нужным. Господин Смирнов!
12 августа, пятница.
Завтракала тётя Маруся и Руднев (деж.). Погулял один. Погода была скучная, холодная и дождливая. После обеда имел доклады Трепова и Дедюлина, в Петербурге неспокойно. Уговорил повременить с крайними мерами. Читал много. Назначена новая дежурная фрейлина.
(от автора: в 1905 году Дмитрий Фёдорович Трепов - генерал-губернатор Санкт-Петербурга, Владимир Александрович Дедюлин - градоначальник Санкт-Петербурга)
13 августа, суббота.
Совершенно осенний день. Утром имел четыре доклада. Обедал у Мама. В Петербурге бастуют рабочие электростанций, город без света. Занимался до 22 час.
14 августа, воскресенье.
Завтракал с Тотлебен (деж.). До глубины души потрясён известием о гибели от рук бомбиста Сергея Юльевича Витте. Отменил все встречи. Волна покушений захлестнула страну, это прискорбно и ужасно! После обеда всё-таки имел доклад Герасимова о ситуации в Петербурге. Настаивает на крайних мерах. Гулял и убил двух ворон. Погода скверная, без солнца.
(от автора: в 1905 году Александр Васильевич Герасимов - начальник Санкт-Петербуржского охранного отделения)
15 августа, понедельник.
Завтракали: С. Долгорукий (деж.). Играл в теннис час с четвертью. Потрясён внезапной смертью Е. Алексеева. Имел встречу с генерал-адъютантом П. Мищенко и поручиком С. Не знаю, что и думать. Потрясён до глубины души! Поручик С. странный, вызывающий ужас человек: груб, неотёсан, с замашками унтера и совсем не знаком с этикетом. В то же время рассказал мне много странного и необычного. Имел с ним двухчасовой разговор и склонен доверять его словам. Назначил поручика С. флигель-адъютантом по особым поручениям со специальными полномочиями. Вижу в этой встрече Перст Судьбы. Спаси нас всех Господь!
16 августа, вторник.
Завтракали: Руднев (деж.), кнг. Голицына, П. Мищенко, новый флигель-адъютант С.. Забавный эпизод: господин С. умудрился расколоть супницу из Охотничьего сервиза, облив кнг. Голицыну. Смеялся после - долго. Гулял один в парке и много думал о предстоящих реформах. Грядут большие изменения. Вызвал из Саратова П.И. Столыпина и собираю на 17-е Комитет министров. Ужинал у Мама, занимался до позднего вечера.
Задумчиво затягиваясь папиросным дымом, я наблюдаю развод караульных у парадных дверей Александровского дворца. К двум полосатым будкам, торжественно маршируя и чеканя шаг, медленно подходит смена. Лица парней выдержаны и строги - ещё бы, первый пост страны, охрана самих императорских величеств! Если бы не гусарские мундиры с эполетами и не сабли вместо винтовок, я решил бы, что нахожусь у Вечного Огня в наше время. Шаг, ещё один... Внезапно гусар слева неловко спотыкается, подворачивая ногу, и едва не летит кубарем! Вот же, растяпа! Разводящий, покосившись одними глазами, делает такое страшное лицо, что у несчастного сейчас должна сабля обвиснуть со страху! Как опорочившая своим обладателем Отечество и долг перед Родиной... Сабля не обвисает, и тройка продолжает важно вышагивать дальше.
Нет, это не Президентский полк - рост не тот, да и парни какие-то хлипкие. То ли дело бугаи на посту номер один, у Кремля! При одном взгляде на тех, особенно ещё былых, мавзолеевских, женщины со всего мира начинали краснеть во всех местах, как тот флаг кумачовый... А всё почему? А потому что те склады мышц и тестостерона со всего Союза выбирали. Тщательно, как международный бренд, на экспорт! Чтобы любая капиталистическая гадина понимала, так сказать, всю мощь великой державы!
- На крааа... Ул!.. - доносится до меня.
'Топ, топ...'
На 'краул', да... Сделав последнюю затяжку, я щелчком отправляю окурок в ближайшую клумбу. Что счёл бы безусловным варварством и даже самолично ткнул бы мордой такого 'стрелка', учитывая ухоженность клумбы и её красоту, но... Но не сейчас, сейчас мне совсем не до эстетики!
Многое я рассказал императору, пожалуй, даже слишком. Он был далеко не первым, с кем я делился для себя историческими, а для него ещё не наступившими, будущими событиями. Матавкин, Рожественский, Линевич, Мищенко... С каждым из них я сдерживал себя, фильтруя и тщательно выверяя свои слова. Но Николай Второй стал первым и единственным, перед кем я не стал сдерживаться, говоря практически всё, что считал нужным. Поскольку впервые за всё время пребывания здесь, в одна тысяча девятьсот пятом году, передо мной находился главный и основной виновник такого непростого будущего моей многострадальной, великой и одновременно несчастной страны.
С первыми же словами рассказа окна комнаты, как мне показалось, заволокло чёрной, траурной пеленой. Миллионы погибших солдат в окровавленных шинелях, сотни тысяч измождённых крестьян, умерших с голоду... Тысячи и тысячи безвинно убитых в кровавых бойнях революций и гражданской войны людей вдруг вышли из будущего, незримо встав за моей спиной. Неведомым образом оказавшись в пространстве этого небольшого, но способного вместить все их души кабинета. С укором взирая в карие глаза человека, чьими бездумными росчерками пера отправятся они на тот свет. Молчаливо внимая каждому моему слову и даже, как мне казалось, нашёптывая события, которые я упускал из виду... И временами мне мерещилось, что сидящий напротив меня такой обычный с виду человек тоже ощущает присутствие этих людей. Ощущает каждой клеткой своего тела, и оттого в глазах его мелькает настоящий, неподдельный, ни с чем не сравнимый ужас...