Когда много лет назад Бартенев впервые уезжал из Сибири в Ленинград поступать в технологический институт, мать робко сунула ему в карман тоненький поясок от своего платья и попросила хранить. Простая, неграмотная, она верила, что поясок свяжет ее с сыном через расстояния и годы разлук. Не материнский ли талисман привязал его прочно к родной земле?
Поезд миновал последний разъезд с холодным названием «Буран», и проводник громко объявил: «Рудногорск».
Бартенев никого не предупредил о своем приезде и, не задерживаясь на безлюдном перроне, пешком по шоссе направился в центр города.
Март на Урале не спешил растопить снега. С востока дул метельный ветер, вздымая по дорогам белую пыль. Но весна чувствовалась в живом шуме города. Мимо мчались, надрывно гудя, трехтонки, двухтонки, груженные углем, цементным раствором, железом. Рудногорск поглощал ту же пищу, что и Лубянск. Их роднили и силуэты доменных печей, темневшие на виду у всего города на фоне облаков дыма. Башни домен служили Бартеневу в новом незнакомом городе верным ориентиром. Они, как маяки в море, указывали путь к заводу.
Миновав два квартала одинаковых и потому безликих, хотя и окрашенных в желтый цвет каркасных домов, Бартенев вышел к железнодорожному пути. По рельсам, оседая, медленно катились думпкары с рудой. Скрежет железа был привычной мелодией и для Лубянска.
Ни разу не бывавший в этих местах Бартенев легко угадывал повороты улиц и многое из того, что ему открывалось за этими поворотами. Невдалеке, за крышами низких бараков курилась гора Рудная. Она, словно щит, прикрывала город с востока, делала Рудногорск похожим только на себя.
Пропустив состав, Бартенев изменил направление и круто зашагал по шпалам к горе. За деревянными бараками он спрыгнул с насыпи и вышел на взгорье. Из-под снега, как сквозь марлю, проступала красно-бурая россыпь железной руды. По узкой дощатой лестнице Бартенев поднялся на третий горизонт. В широких выработках раскачивали жирафьими шеями экскаваторы. Они лениво раскрывали железные рты и сбрасывали в вагоны тяжелую породу.
Забравшись почти на самую вершину, Бартенев огляделся. Ветер утих, и внизу, на крышах домов, темнел снег, густо перемешанный с пылью. В неяркое небо, как и в Лубянске, упирались мартеновские трубы. Над их вершинами косматился то кремовый, то ярко-желтый дым. В белесой кисее тумана темнели домны, будто огромные корабли на океанской волне.
Бартенев вспомнил слова министра, сказанные на прощание: «Вас ждет большое семейство расстроенных печей. Чем скорее вы там будете, тем лучше». Легкий восточный акцент придавал особую мягкость словам министра, но черные, молодо блестевшие, глаза смотрели пристально и властно: глаза горячего, вспыльчивого человека. И все-таки министр не хотел приказывать Бартеневу, он убеждал: «Чугун — не деликатес черной металлургии, а ее хлеб! Там семь печей! Вы понимаете, что это значит. Для доменщика это как океан для моряка». При последних словах министр улыбнулся улыбкой усталого капитана…
Тогда же Бартенев позвонил в Лубянск и сообщил жене, что едет в Рудногорск. Ирина Николаевна тревожно спрашивала: «Тебя опять командируют? Надолго?» Он ответил коротко: «Готовьтесь к переезду». В трубке что-то трещало и шумело, но он услышал ее слова: «Ты с ума сошел!»
Выскользнувший из-под ног кусок породы вывел Бартенева из задумчивости. Он наклонился, поднял его и, растирая в руке, с довольным видом сеял между пальцами твердые, как горошины, комочки. Затем, стряхнув пыль с руки, легко спустился вниз и, определив направление к заводу, быстро зашагал по улице, покрытой скользким снегом.
Не прошло и полчаса, как он очутился на площади заводоуправления. Голые тополя, растопырив длинные скрюченные пальцы, осыпанные седой изморозью, окружали монумент из серого камня. Бартенев подивился: человек в шинели с заложенной за борт рукой будто вместе с ним переместился сюда из Лубянска.
У ворот завода женщина в овчинном тулупе прятала лицо в стоячий воротник, то и дело поправляя съезжавшую с плеча винтовку и зябко ударяя ногу об ногу. Серое четырехэтажное здание заводоуправления с виду казалось тихим, безжизненным, но, вступив в него, Бартенев сразу уловил привычный для больших контор приглушенный стрекот пишущих машинок, сухой треск арифмометров, хлопание дверей. Только на третьем этаже, где согласно указателю находились кабинеты директора завода, главного инженера, диспетчера и начальника производственного отдела, было тихо, как в гостиничном коридоре. На полу лежали ковровые дорожки, на окнах висели тяжелые портьеры.
Щуплый человек в очках, с папкой под мышкой неслышно обогнал Бартенева и скрылся за дверью с надписью: «Главный инженер». Бартенев прошел дальше, в самый конец коридора, в директорскую приемную. Большая комната была тесно уставлена тяжелой массивной мебелью. Секретарь предложила Бартеневу раздеться и подождать: Лобов только что вернулся с завода. Она по минутам знала распорядок дня директора и не спешила докладывать — сидела спокойная, подтянутая, взглядывая на наручные часы.
Бартенев нетерпеливо смотрел на директорскую дверь, стараясь представить разговор с Лобовым. Конечно, директору звонил министр, и он будет сейчас со всех сторон «просвечивать» нового человека. Недоверчивое прощупывание Бартенев не раз ощущал на себе после того, как вернулся из заграничной командировки. Это всегда вызывало раздражение. В такие минуты ему хотелось сказать: «Не смотрите на меня так, я не колорадский жук». Он и сейчас уже настроился на резкий ответ Лобову.
Секретарь по-прежнему сидела с непроницаемым лицом. Бартенев подумал, что и она, пожалуй, о чем-то осведомлена и лучше директорскую дверь брать приступом. Он решительно встал. Но секретарь опередила его. Через минуту она вышла из кабинета и молча кивнула на дверь. Едва Бартенев перешагнул порог, навстречу ему из-за стола грузно поднялся высокий, крепкий человек.
— Что же не предупредили? Мы бы встретили, — густым басом сказал он, протягивая руку.
— Я не гость, — сухо ответил Бартенев.
— Встречают вот не только гостей, — возразил директор, ожидая, когда Бартенев сядет.
Усаживаясь в мягкое кожаное кресло, придвинутое к столу, Бартенев выжидательно посмотрел на Лобова. Неожиданно он обнаружил в нем сходство с фамилией. На широком лице высокий умный лоб. Из-под густо заросших надбровий смотрели серые спокойные глаза. Вдруг в них что-то сверкнуло, Лобов взмахнул рукой и, открыто улыбаясь, весело сказал:
— Поживете вот здесь и породнитесь с нами. У нас лучше, честное слово!
Слова прозвучали по-мальчишески задорно, будто они исходили не от этой внушительной фигуры директора, в трех шагах от строгой приемной и надменной секретарши. Продолжая улыбаться, Лобов выдвинул ящик стола, достал коробку «Казбека» и подвинул ее гостю.
— Не курю, — отказался Бартенев.
Лобов молча посмотрел на него, зажег папиросу и затянулся медленно, глубоко. Оглядывая кабинет, Бартенев увидел слева от двери шкаф с коллекцией камней. Рядом второй — с книгами. На полках соседствовали политика и техника: сочинения Ленина, справочники по металлургии, флотации горных пород. У стола на треугольной подставке чернел маленький танк. Тонкая, как карандаш, пушка была обращена к стене. Лобов перехватил взгляд Бартенева, протянул руку к модели и, закрывая широкой ладонью блестящий корпус машины, объяснил:
— Подарок танкового завода в войну. Теперь можно и трактор сюда поставить.
— Здесь и деревянного божка можно поставить, — улыбнулся Бартенев.
Озадаченный его словами, Лобов внимательно посмотрел на решительное, еще не остывшее от быстрой ходьбы лицо Бартенева. Инженер выглядел старше своих тридцати семи лет. Значительную серьезность подчеркивали твердый взгляд темных глаз и крутой гладкий лоб.
— Ваш предшественник оказался несостоятельным, — проговорил Лобов: — Доменщики отстают.
Он снова изучающе посмотрел на Бартенева, тот выдержал директорский взгляд.
— Ничего, — удовлетворенно сказал Лобов. — Теперь будет главный в доменном. А то я — мартеновец, главный инженер — прокатчик. Не вникали вот. На себе вину тоже несем.
Лобов зажег вторую папиросу и после нескольких затяжек неожиданно оборвал деловой разговор:
— Сегодня отдыхайте, а завтра с утра будем знакомить вас с цехом и цех с вами. — Он нажал кнопку, и в ту же секунду в дверях появилась секретарша.
— Позвоните в АХО, чтоб товарища Бартенева устроили в заводскую гостиницу, — попросил ее Лобов.
Бартенев не задержался в гостинице. Получив ключ от номера, он тут же отправился на завод. У проходной он показал вахтерше старый, лубянский пропуск. Женщина в овчинном тулупе пропустила его. Бартенев улыбнулся: с этим пропуском, как с проездным билетом, он сделал пересадку с одного корабля на другой. А может быть, так роднятся с заводами?
Для него здесь все было привычно. Даже лица людей, попадавшихся навстречу, казались давно знакомыми. Он едва не поздоровался с высоким худым сталеваром, у которого на лбу, как два пятна, темнели синие очки. Сталевар прижимал под мышкой буханку хлеба, обломанную с краев. Через навалы снега к литейному цеху пробирался железнодорожник в полушубке и серых валенках, размахивая в такт широким шагам потухшим фонарем. Кажется, и этого он встречал в Лубянске.
Обогнув длинный пролет мартеновского цеха, Бартенев услышал отдаленный шум домен и ускорил шаги, словно ему предстояло сейчас встретиться с еще более близким, интересным человеком, которого он впервые увидит в новой для себя обстановке. Перепрыгивая через железнодорожные пути, он миновал узкий темный тоннель и вышел к доменным печам.
Сменный инженер доменного цеха Дроботов первым заметил на площадке высокую плотную фигуру незнакомого человека в черном полупальто и суконной кепке. Уж не новый ли начальник, которого ожидали со дня на день? Дроботов устремился ему навстречу.
— Дроботов, сменный инженер, — проговорил он, протягивая узкую ладонь.
Бартенев кивнул и, вглядываясь в худощавое лицо инженера, спросил: