— Ну как?
— Ничего…
— Поняли али тупо?
— Ничего, Капитон, крой дальше. Оно, может, дальше понятнее будет, — откликаются мужики.
Капитон Норкин снова начинает читать, как дьяк, нараспев, с выносом. Мужики слушают и не слушают. Никто из них не вникает в смысл прочитанного. Над каждым из них тяготеют злые, назойливые думы. Протрезвевший дедушка Конотоп мысленно раскаивается: зря он, должно быть, погорячился и выскочил из артели. Ведь чего доброго и впрямь останешься без куска хлеба, без клочка сена, а тут еще, гляди, и под суд попадешь. Недаром же грозил им судом Иннокентий!
И словно угадывая тайные мысли Конотопа, Иван Осипов говорит:
— А что вы думаете, мужики, и засудят… Им недолго. У них все законы супротив нас в руках.
— Это за что же, за какую такую дыру? — озлобленно спрашивает ершистый мужичонка в драной соломенной шляпе набекрень.
— За ту самую… Али не слышал, о чем председатель здесь говорил. Одно слово — измена!
— Слово-то дурное, мужики, — задумчиво говорит Капитон Норкин. — Нехорошее слово, граждане. Как бы и в самом деле в острог не упрятали вас за такую провинну. Вот я, к примеру, за себя в покое. Моя совесть чиста. Я не увязался за вами сдуру!
Проня Скориков по-прежнему держится непримиримо-воинственно. Перемешивая бранные слова с молитвенной клятвой, Проня уверяет мужиков, что никто их судить за выход из артели не будет. В пример ставит себя. Вот вышел же он из колхоза и живет себе, как сыр в масле катается! Но тут же вспомнив о бесследно сгинувшей своей полосе, Проня, поджав губы, умолкает.
Протрезвевший кузнец Лавра Тырин бойко работает в кузнице. Двери в кузнице — настежь. Ловко, вприпляс перестукиваются молотки над звонкой наковальней. Трахомный Анисим и Корней Селезнев помогают кузнецу: один раздувает мехи, другой работает за молотобойца.
Кузнец оковывает вальки для машинных грабель артели «Сотрудник революции». Привычно и ловко работая молотом, он бубнит, не поднимая припухлых глаз:
— Разве я, допустим, пес али какая бессмысленная тварь, чтобы этого дела не понимать? Я все понимаю. Мне все едино, на кого работать. Я мужик обоюдный!..
Сегодня чуть свет Корней Селезнев и милиционер Левкин подняли кузнеца с постели и, пригрозив ему протоколом, приказали открыть кузницу. И кузнец, боявшийся больше всего на свете милиции, покорно явился сюда и работает с азартом, без передышки.
Иннокентий Окатов, стоя в дверях кузницы, как на часах, курит. Исподлобья глядит на кузнеца зоркими, ястребиными глазами.
25
То, что годами копилось, бродило и зрело где-то в глубинах народной души и порой находило свое выражение то в тревожных иль грустных, берущих за душу песнях, то — в драках, затеянных односельчанами от глухой тоски, от горькой на жизнь, на судьбу обиды, — все это вдруг обрело теперь, в эти тревожные дни весны некое новое выражение.
Подобно вешним «палам» — мятежному морю очистительного огня, грозно бушующего в открытом просторе и пожирающего мертвый бурьян прошлогодней травы, — подобно очистительному пожару забушевало в эти весенние дни пламя народного гнева против воочию увиденных врагов.
Так, или примерно так, осмыслила Фешка события последних дней в бурной хуторской жизни, и так поняла она тот внутренний распад артели «Сотрудник революции», который происходил в последнее время. Фешка понимала, что настала пора для жестокой, непримиримой, решительной схватки с теми враждебными силами, которые мешали влюбленному в землю и работу, трудолюбивому и честному народу дышать полной грудью.
Взбунтовавшиеся косари, отбившиеся было от артели «Сотрудник революции», вновь всем скопом явились наутро в кузницу. Кузнец, злобно отбросил в сторону молот. Искоса поглядев на столпившихся в дверях мужиков, он спросил:
— Что вы ко мне, в самом деле, пристали? Да я за кого хошь проголосую. Мне все едино!
— Он — середка на половине, — безнадежно махнув на кузнеца рукой, говорит со вздохом Иван Осипов.
Проня Скорикав, суетясь около кузнеца, старается объяснить ему:
— Ты раскинь умом, регент. Ты подумай, кузнец. Ведь собрались у них там одни, слышь, прасолы, одни варнаки, живодеры да конокрады!.. Это шайка грабителей, а не артель!
— Одно слово, оторви да брось! — подтверждает дедушка Конотоп.
— Одно слово, контры, регент! — подхватывает Проня Скориков.
— Не люди — вороны!
— По ним остроги давным-давно плачут, кузнец. Пойми, Христа ради, ты это!
— Кому ты продался, регент? Иудам?
— Затвори от их кузницу на замок, гони их отсюда в три шеи!
Кузнец, улучив удобный момент, начинает уверять мужиков:
— Не могу я, гражданы хуторяне, пойти на попятную. У меня ж контрактация с ними подписана. Договор на гербовой бумаге. Со штемпелем! За семью печатями! Это тоже понимать надо.
— Все печати сорвем!
— Правильно. Свои поставим…
— Мы с тобой новую бумагу, регент, подпишем.
Проня берет кузнеца за бороду и спрашивает:
— Говори, ты их руку держишь или нашу, регент?
— Да мне что, мужики. Мое дело подневольное. Я человек мастеровой. Я мужик обоюдный… — мнется кузнец, не давая прямого ответа.
— Нет, ты скажи, кузнец. Скажи прямо, без дураков. За нас ты или за прасолов? — настаивает Проня.
Кузнец, потупя глаза, переступает с ноги на ногу. Он решительно не знает, что ему делать. Но, не теряя надежды выпить с мужиками, он вдруг говорит:
— Разве я, допустим, пес али какая там другая тварь, чтобы после таких их пакостей машины им чинить?! Да ежели я, допустим, захочу, всю их контрактацию на козьи ножки изверчу. Я несправедливостей не терплю. Сами знаете, какой у меня характер. Я крутой на руку!..
Ничуть не удивившись такой внезапной перемене в поведении кузнеца, мужики тотчас же успокаиваются, удовлетворенно вздыхают — уговорили!
Тогда Проня Скориков, подмигнув Конотопу, потихоньку извлекает из-за широкого сапожного голенища припасенную поллитровку второсортного самогона и торжественно ставит ее перед кузнецом на наковальню.
Достает из-за пазухи шкалик с горькой и Конотоп. Раскошеливаются один за другим и остальные мужики.
Кузнец изнутри закрывает кузницу на железный крюк И, принимая из рук Конотопа жестяную ржавую кружку с угощением, говорит:
— Благодарствую. А на окатовского выродка я плевал с колокольни. Мне он не сват и не брат. Мне с ним детей не крестить. Я — за бедную нацию, не за кулачье. Я — за пролетарию всех стран. А с кулачьем нам не по пути. Так я, гражданы хуторяне, свою политику понимаю!
— Пей на здоровье, регент! — хором, наперебой упрашивают кузнеца повеселевшие мужики.
26
Весть об уходе из «Сотрудника революции» бригады косарей-однолошадников взволновала и окрылила Фешку. Не смыкая ночью глаз, она думала: «Значит, пора. Созрел нарыв. Теперь на них можно двинуться в лобовую атаку. Это факт. Только вот беда: без надежной подмоги со стороны нам не осилить их в открытом бою. И помощников надо искать по верному адресу — у партии. У Азарова с Тургаевым. В зерносовхозе!»
У нее были основания надеяться на такую помощь со стороны дирекции и партийной организации Степного зерносовхоза. Разрешив месячный отпуск Фешке, Азаров просил ее писать ему или Уразу Тургаеву о положений на хуторе, пообещав даже в случае нужды взять шефство над молодым хуторским колхозом. Примерно то же самое говорил на прощание и Ураз Тургаев.
И вот однажды, поднявшись среди ночи, Фешка вздула огонь, села писать письмо, адресованное одновременно двум человекам — Азарову и Тургаеву. Но письмо выходило длинное, бестолковое, и ей казалось, что главного она не сказала. Так и не закончив письма, она, уронив на стол голову, заснула перед самым рассветом.
Все эти дни, проведенные на хуторе, Фешкд видела, что колхозники молодой бедняцко-батрацкой артели переживали такое же чувство, какое испытывала она, когда впервые стала самостоятельно управлять трактором. С такой же жадностью, с таким же тревожным любопытством приглядывались они к новой, во многом еще не понятной, пугающей их жизни и, несмотря на это, все же инстинктивно тянулись к ней. Хуже было другое. В маленьком коллективе, сколоченном Романом, не наблюдалось еще должной сплоченности и единства. В этом убеждали Фешку многие факты, и особенно убедил последний разговор, затеянный ею с колхозниками артели по поводу принятия в члены колхоза бедноты, отколовшейся от «Сотрудника революции».
— Вот ишо новости — приживальщиков принимать! У нас не богадельня! — прозвучал протестующий голос Игната Бурлакова в ответ на Фешкино предложение.
Игната дружно поддержали другие колхозники:
— Правильно! Никого не пускать. Никого нам не надо!
— Без них проживем. Обыкновенное дело…
— На даровые харчи рот разевают — не выйдет!
— Тихо! Тихо, товарищи! — призывая к порядку, сказала Фешка. — Не то вы говорите. Не с того голоса песню начали… Это ж не кулаки какие-нибудь и не подкулачники. Это же наш народ. Нельзя нам чураться своих людей. Не вправе мы им отказывать. И прибыли в нашем полку нам только надо радоваться.
— Мало мне радости с Капитоном Норкиным в одной артели быть. Он у меня воз соломы в прошлом году с гумна украл. Саманы бил из моей соломы… — сказал Михей Ситохин.
— Да ведь солома-то у тебя, Михеюшка, была все равно никудышная — прелая, — заметил с усмешкой Климушка.
— Мало ли что прелая. Зато моя!
— А от Конотопа в артели какая польза — чужих кур щупать?!
— Вот кузнеца Лавру Тырина к нам в артель заманить — это да!
— Насчет кузнеца и разговору нету. Там — золотые руки!
— Правильно. А трень-брень нам нечего в артель собирать, своей хватит…
Так ни до чего толком и не договорилась Фешка на этом собрании артели. Но комсомольцы единодушно ее поддержали. На ячейковом собрании они приняли решение принять всем активное участие в широкой агитации и пропаганде среди единоличников хутора и соседнего с ним аула в целях вовлечения в свою артель новых хозяйств бедноты и мужиков среднего достатка.