о сорока тысяч, будь у нашей страны возможность, здесь можно было поднять миллион гектаров. И время придет — они будут подняты!
— Короче говоря, что вы предлагаете? — спросил Чукреев.
— А я уже сказал. Хуторов переселять мы не будем. Вместо этого распашем целинные земли на ближнем к нам бывшем участке Кармацких.
— Все? — спросил Чукреев.
— Все, пожалуй, — сказал Азаров, садясь на свое место.
Наступившая затем напряженная пауза затянулась. Чукреев, поспешно записывая что-то в своем блокноте и не глядя ни на кого, спросил:
— Кто будет говорить?
Присутствующие на бюро ответили ему на это только некоторым малозаметным оживлением и сдержанным покашливанием. Но когда Чукреев, покончив с записями, вопросительно посмотрел на сидевших вблизи его членов бюро, Макар Шмурыгин привскочил с места и сказал, недоуменно пожимая плечами:
— Собственно, о чем говорить? С выводами профессора Румянцева мы все обстоятельно знакомы. Установка районного партийного комитета одобрена свыше и признана политически правильной. Оспаривать научные данные мы голословно, «на глазок», как выразился товарищ Азаров, разумеется, не можем, Все, кажется, предельно ясно…
— Так, — сказал Чукреев, грубовато перебивая Макара Шмурыгина, и поднялся со своего кресла, как это он всегда делал, произнося заключительное слово на заседаниях бюро.
Все притихли.
Выдержав небольшую паузу — это тоже был его излюбленный прием, которым он молча подчеркивал значимость своего выступления, — Чукреев сказал:
— Два слова к порядку прений по заслушанным сообщениям. Во-первых, не будем возвращаться к вопросу, уже решенному. Я имею в виду вопрос о переселении хутора Белоградовского… Во-вторых, считаю долгом напомнить товарищу Азарову, что зерносовхоз расположен в районе, политическую ответственность за который несет в первую голову бюро районного партийного комитета. Отсюда — позвольте нам, товарищ Азаров, делать соответствующие выводы… За хозяйство же перед, партией отвечаете персонально вы — директор, член партии, к тому же еще с дореволюционным стажем! — Почти по складам произнес Чукреев последние слова и, переводя тяжелый, порицающий взгляд с Азарова на Тургаева, продолжал все в том же назидательно-обличительном тоне — Партия не потерпит подобных анархических замашек и административных заскоков. И не простит этого своеволия никому… Массивы пахотоспособных земель зерносовхоза определены высокоавторитетной комиссией специалистов, которые руководствовались в своей работе, надо думать, более совершенным инструментом, чем, скажем, азаровский глаз или тургаевское ухо!
При этих словах Чукреева Шмурыгин, подобострастно хихикнув, зачем-то пересел с одного стула на другой, не без злорадства посмотрев на спокойное лицо Азарова с насмешливо приподнятыми бровями.
А Чукреев, снова выдержав паузу, продолжал:
— Я полагаю, что запоздалые и ничем не обоснованные доводы дирекции за присоединение к границе землепользования зерносовхоза явно непригодного, сознательно обойденного массива целины мы вправе будем считать неудовлетворительными. Это — раз, — заключил Чукреев, внушительно стукнув карандашом по столу.
— Это совершенно правильно, — прозвучал бабий тенорок Макара Шмурыгина.
— Предлагаю, — продолжал все тем же исключающим возражения тоном Чукреев, — в подтверждение ранее принятого нами решения обязать товарища Азарова под его личную ответственность переселить жителей хутора Белоградовского на отведенный им участок. Это — два.
— Точно, — прозвучал чей-то глуховатый голос.
— Командировать уполномоченного районного комитета партии товарища Шмурыгина в хутор Белоградовский для проведения массово-разъяснительной работы среди подлежащих переселению крестьян. Это — три.
Чукреев снова помолчал, делая вид, что выжидает, пока технический секретарь, ведший протокол заседания бюро, успеет записать его резолютивные формулировки. Затем, остановив взгляд на спокойном, не к месту добродушном и как будто простоватом лице Азарова, веско заключил:
— А от имени бюро районного комитета партии предупредить товарища Азарова, что подобное администрирование с его стороны может повлечь за собой весьма тяжелые для него последствия. Мы на старые заслуги его перед партией не посмотрим.
И Чукреев вновь замолчал, мысленно прикидывая, насколько сильное впечатление произвел он своим заключением на членов бюро, а главное — на Азарова, перед которым он, собственно, и хотел порисоваться своей политической принципиальностью и деланым хладнокровием. Однако, к тайному его огорчению, Азаров не выказывал никаких признаков явного беспокойства, раскаяния или гнева. Сидел он в той же свободной позе, придерживая на коленях туго набитую бумагами полевую сумку. И только напряженно пульсирующие жилки на посеребренных сединой висках Азарова могли бы выдать внутреннее его волнение. Но близорукий Чукреев этого не заметил и был поражен в душе удивительным спокойствием директора в этот не такой уж, как видно, спокойный в его жизни час.
— Другие замечания будут? — совершенно иным уже тоном, мимолетной, как бы ничего не значащей скороговоркой, спросил Чукреев, бегло оглядывая поникнувших членов бюро.
Одни из них отмалчивались. Другие глухо пробормотали себе под нос:
— Нет. Все ясно.
— В таком случае заседание бюро считаю закрытым. Членов бюро прошу задержаться. Вас, товарищ Азаров, тоже. Попрошу пока обождать в приемной, — строго официальным тоном сказал, обращаясь к Азарову, Чукреев.
— Слушаюсь, — учтиво ответил Азаров и, легонько вздохнув, покинул кабинет.
Секретарь райкома партий оказался «на высоте». Продержав Азарова в приемной полтора часа, юн наконец пригласил его к себе. Азарову было не до этих издевательских отсидок в приемных, — его ждали неотложные дела и на станции, где шла разгрузка платформ с тракторами и прицепным инвентарем, и в каменном карьере, где что-то не ладилось с заготовкой камня для фундаментов новостроек центральной усадьбы. Но, несмотря на все это, он терпеливо выждал, пока его позовет секретарь, и предстал перед ним все тем же внешне сдержанным и собранным.
Спокойно, не перебивая, выслушал он бесцветную, полную нудных нравоучений и азбучных истин речь Чукреева. Но, когда Чукреев стал снова грозить Азарову суровыми мерами партийного взыскания, если тот воспротивится переселению хутора в глубинную степь, Азаров не выдержал. Не очень вежливо прервав секретаря на полуслове, он сказал ему:
— Вот что, Чукреев. Мы здесь одни. И кривить с глазу на глаз душой незачем. Если тебя опутали политические прощелыги или дураки — это еще полбеды. Вовремя одумаешься — хвала и честь за такое дело. А если ты и сам вместе с ними норовишь меня одурачить, заранее скажу: не выйдет! Так что давай договоримся напрямки. Или — или. Я у тебя на поводу не пойду. Извини. Не та школа. И не тот…
— Много на себя берешь, Азаров. Выходит, взнуздать меня хочешь? — спросил с недоброй усмешкой Чукреев.
— Что ж, норовистому коню иногда шенкеля в пользу…
— Ты не груби, не кичись своим дореволюционным партийным стажем, — заметил Азарову потемневший в лице Чукреев.
— Вздор говоришь. Вот уж этим-то я никогда не кичился. Просто я говорю это по праву возраста. И если хочешь — из уважения к тебе. Из молодых ты, а вижу — ранний. И говори спасибо, что я напомнил один на один тебе об этом. Если не сейчас, так придет время — благодарить за науку будешь, — сказал Азаров.
— Спасибо. Спасибо, — кивнул с усмешкой Чукреев, вставая из-за стола и давая этим понять Азарову, что неудавшийся разговор по душам окончен.
— И еще одно, — добавил после некоторого раздумья собравшийся уходить Азаров. — Мне, например, не совсем понятна позиция районного комитета партии и твоя позиция, в частности, по отношению к местному кулачью. Оно, я вижу, тут совсем за последнее время обнаглело, распоясалось. Одни из них — кто, видать, поумнее — начинают хитрить, заигрывать с советской властью. Другие прут в открытую на рожон.
— Это ты опять про арлагульского прасола Епифана Окатова и станичного волка Луку Боброва? — спросил Чукреев.
— Да. В первую очередь о них, конечно. Оба — примеры, так сказать, классические.
— Окатов у нас самораскулачился. Дом под школу отдал. Движимое имущество с инвентарем обществу. Все это мы впоследствии передадим коммуне или артели. Какие же могут быть еще претензии к бывшему прасолу? Вот Бобров — это другое дело. Но до него мы, придет время, еще доберемся.
— Значит, по-твоему, такое время еще не пришло?
— А что же, Бобров — мужик деловитый. Ну, волк — это верно. Однако формальных поводов для репрессии над ним у нас тоже пока не имеется. Налоги он платит исправно, даже досрочно. Хлеба, мяса, шерсти и молока сдает государству вдосталь…
— Черт знает, что ты говоришь, Чукреев! — сказал с непритворным негодованием Азаров. — Неужели ни ты, ни члены бюро райкома не понимаете, что Окатов всех вас тонко и умно дурачит — шьет белыми нитками? А Бобров — поизворотливее, позлей, похитрей, он темнит. Вы ждете формальных поводов для репрессий над тайными и явными классовыми врагами? Смотри, Чукреев, как бы тем временем сами не очутились вы у этих врагов в западне!
— Ну, ты меня не учи — во-первых. Не пугай — во-вторых. Я не из пугливых! — заносчиво проговорил Чукреев, рывком протягивая Азарову на прощание потную руку.
— Помилуй, я и не думал пугать. Я предупредить тебя хотел по-товарищески, — ответил Азаров, застегивая свой парусиновый китель на все пуговицы.
— Благодарю, — сухо сказал Чукреев, и снова еле приметная ироническая усмешка тронула его тонкие вялые губы.
Азаров укоризненно посмотрел на Чукреева, молча кивнул ему и вышел со вздохом облегчения из прокуренного кабинета секретаря райкома.
16
Предки Луки Боброва, как и предки всех его одностаничников, были беглыми яицкими казаками, осевшими в степи во второй половине позапрошлого века. Братья Бобровы, впавшие в немилость яицкого наказного атамана, были разжалованы из офицерских чинов. Собрав внушительную ватагу недовольных — сабель в полтыщи, — они подались на Иртыш. Лет пять колесили братья по степям Киргизского края, опустошая и грабя аулы кочевников, а потом, согласно государевой грамоте, были призваны к основанию казачьих форпостов на так называемой Ишимской линии, дабы лихо стеречь ск