— Нет, не разрешаю. Слова вам больше не даю, — прервал его Роман.
— Видали, гражданы хуторяне?! — еще истошнее завопил Пикулин. — Видали? В родном обществе рта разинуть не дают, а киргизне — полная воля! Дожили до свободы!
В это мгновение за одной из парт встал бобыль Климушка.
Это был весьма несловоохотливый, неказистый, напуганный мужичонка. На былых мирских сходках и хуторских собраниях вел он себя тише воды, ниже травы. А вот сейчас, к удивлению присутствующих, Климушка вдруг заговорил:
— Правильно! Не вам, не вашему брату, а нам теперь полная воля. Толкуй, говори, гражданин Аблай. Я сроду речей не говаривал, а теперь могу сказать. И мне запрету нету. Я кончил…
— Варнакам теперь первое, место! — огрызнулся Силантий.
— А ты заткни глотку, Силантий! — прикрикнул на него Климушка. — Тебя с ворованной сметаной в чужом погребу, поймали? Поймали. Тебя, сукина сына, за казнокрадство общественного фуража мужики били? Били. Что ты мне можешь на такие речи ответить? А?
В классе поднялся грохот и шум. Беднота хутора, перемешавшись с аульными пастухами, джетаками и подпасками, тесным кольцом окружила Романа и Аблая и заглушила грозными криками голоса Пикулина и Куликовых:
— Долой кулаков с собрания!
— Лишай их, варнаков, слова!
— Заткни кулацкую глотку!
— Записывай в колхоз!
Опасливо озираясь, к столу подошел Михей Ситохин, мужик среднего достатка. Слыл он на хуторе за смирного, трудолюбивого человека, любителя песен, скупого на слово и злого на работу труженика. Михей Ситохин густо пробасил Роману в самое ухо:
— Запиши меня, ради бога, Роман, обратно в колхозную артель. Приведу с собой двух меринов. Одного стригунка. Три коровы. Паров у меня две десятины…
Долго еще петушились братья Куликовы, грозно потрясая кулаками, орали о хомутах и постромках, будто бы похищенных у них бедняцкой сельхозартелью. Толпа куликовских и пикулинских единомышленников, хлынув к выходу, толкалась в дверях и злобно гудела.
Наконец, когда в классе остались вместе с комсомольцами только аульные пастухи да хуторские бедняки и несколько решивших присоединиться к бедняцкой сельхозартели середняков, Роман, закончив составление списка членов артели, сказал:
— Итого двадцать девять хозяйств. Из них одиннадцать казахских, восемнадцать русских. Интернационал, в общем и целом…
Линка, подняв усталые глаза на Романа, чуть слышно повторила:
— Да. Интернационал.
6
Мирон Викулыч был неграмотным. Он знал только три начальных буквы из русского алфавита. Еще в пору далекой молодости поклялся как-то ему волостной писарь Устин Редькин, что может за одни сутки обучить любого человека грамоте. Ударили по рукам. Послали за бутылкой, и писарь, засучив рукава сарпинковой рубахи, подсел к слегка испуганному Мирону, грозно зарычав на него:
— Разевай шире рот — за душой полезу!
Мирон Викулыч послушно раскрыл рот.
— Подожми нижнюю губу и реки: аз-буки-веди!
Вспотевший от усердия Мирон старательно рек, как было велено писарем. А писарь чертил при этом огрызком намусленного химического карандаша на клочке бумаги одну за другой три этих буквы, строго наказывая ученику запоминать их.
Но посланный в кабак бобыль Климушка не замедлил явиться с бутылкой, и урок был тотчас же прекращен. А прерванные занятия никогда в жизни больше не возобновлялись.
В колхоз Мирон привел пару крепких мохноногих меринов, отдал однолемешный плуг и довольно заезженную сенокосилку «маккормик». С первых дней деятельности в сельхозартели проявил Мирон Викулыч строгую распорядительность. Он по-хозяйски покрикивал на веснушчатого кандидата комсомола Кенку, который не ахти как ладно на первых лорах исполнял поручения старших. Маленький ростом и самолюбивый кандидат комсомола сначала дулся за это на Мирона Викулыча, но со временем пообмяк, пообтерся, попривык к делу и начал отличаться сообразительностью в выполнении любого мироновского поручения.
Небольшой, но по-хозяйски опрятный двор Мирона Викулыча походил на кузницу: был битком набит необтянутыми колесами от телег, ржавыми сошниками, оглоблями, вальками, заступами. Здесь был свален весь объединенный сельскохозяйственный инвентарь новой артели.
Мирон Викулыч вместе с Аблаем с утра до вечера крутились на этом дворе. Приглядываясь к артельному имуществу, они примеряли, прикидывали на глазок, как сподручнее и ловчее выгадать им из этого барахла три-четыре сносных тележных ската или лишний однолемешный плуг.
На станционный элеватор надо было отправить пять подвод за сортовыми протравленными семенами, а в колхозе оказались на ходу две телеги да казахская арба. Роман по этому случаю был раздражен не в меру…
— Точка, выходит, в общем и целом. Завтра на пашню, а у нас ничего… — говорил он, хмурясь на жалкие тележные одры и некованные колеса. Нервничая, Роман перебрасывал с места на место всю эту рухлядь. — Что нам теперь делать, дядя Мирон? А?
— А прежде всего — не зудеть. Знаешь, торопилась кума Сидора, да напоролась… — косясь на нетерпеливого Романа, строго оговаривал Мирон Викулыч.
— Я всурьез говорю, дядя Мирон.
— А я с тобой тоже толкую не шутейно.
— Но ведь пора за семенами ехать.
— Поедем, — с непритворным спокойствием отвечал Мирон Викулыч, не забывая о деле: он то прилаживал к телеге оглоблю, то ловко забивал спицы в рассохшееся колесо.
В течение двух-трех дней были приведены в порядок плуги, бороны, телеги, сбруя и прочий немудрый хозяйственный инвентарь.
С утра до вечера здесь было оживленно. Бывшие батраки, пастухи и подпаски суетливо сновали по двору, спорили, бойко и весело перекликались, и этот суматошный гомон радовал сердце Мирона Викулыча и ободрял Романа. Непривычно бурно и напряженно бился здесь пульс новой жизни, и это не могло не волновать, не будоражить души людей, впервые объединившихся в артели пастухов, — бывших кочевников и природных хуторских хлеборобов.
Только бобыль Климушка по-прежнему оставался медлительным в движениях и невозмутимым на понукания и подбадривания, сыпавшиеся на него с разных сторон. Взялся он было совместно с комсомольцем Бектурганом строгать бровки для дрог, но вскоре бросил эту работу, перекочевал под навес, поковырял шилом разбитый подхомутник и наконец, скрестив на коленях волосатые руки, задремал. Подпасок Ералла с дружком Кенкой решили подшутить над стариком: надели на Климушку старую шлею. Но Климушка, ничуть не обидевшись на беззлобную шутку ребят, снял с себя шлею и снова задремал, выронив шило.
Роман целыми днями метался по хутору, разыскивая по колхозным дворам дополнительный инвентарь. Дел у него было теперь по горло. Долго гонялся он за неуловимым кооперативным продавцом Аристархом Бутяшкиным. Наконец напал на его след — тот опохмелялся у шинкарки. Роман попробовал вытащить Аристарха из шинка в кооператив.
— Я извиняюсь, гражданин Бутяшкин, — сказал Роман. — День сегодня рабочий, и ваше место в кооперативе.
Бутяшкин, меланхолично тренькая на старенькой балалайке, тупо смотрел на него.
— Мне позарез надо пять кило воровины для нашего колхоза. Завтра на пашню, а мы без постромок, — объяснил Роман.
— Это для какого, извиняюсь, такого колхоза? — осведомился, продолжая тренькать на балалайке, Бутяшкин.
— Для нашего колхоза «Интернационал».
— Я извиняюсь, — сказал Аристарх Бутяшкин. — Но данная воровина, на основании циркуляра за номером триста восемьдесят пять, дается только под заготовку яиц и сливочного масла.
— Ну, вы это бросьте. Обобществленного сектора циркуляры не касаются, — возразил Роман.
— Не вам, молодой человек, меня учить. Я лучше вас знаю дела. Государство воровиной у нас не бросается… — сказал Бутяшкин, лихо подбрасывая над коленями балалайку.
— Да пойми ты, садовая твоя голова, что мы есть колхоз. Нам завтра на пашню, а у нас ни постромок, ни вожжей…
— Эвон, какие вы быстрые! Как на охоту ехать, так и собак кормить? Плохие, вижу я, вы хозяева. Добрые-то люди заранее снасть припасают, — поучительно сказал Бутяшкин. Затем, лихо ударив по струнам, захохотал: — Постромок нет! Колхоз без вожжей и постромок! А зачем вам постромки? Колхозы же тракторами пахать собираются?
— Это точно. Придет время — будем пахать тракторами. А пока приходится отыгрываться на клячах и плугах.
— Ну, да вы сами запрягетесь. Аблайка — в корень, Климушка — на пристяжку, и пошел рвать. Пахота начнется, все пигалки со смеху подохнут! — издевательски хихикал продавец.
Роман стоял перед ним, до боли сжав обветренные губы. Потом, резко повернувшись, он с такой силой ударил дверью, что старая балалайка жалобно задребезжала.
Роман направился в школу. Линка еще занималась с вечерней сменой. Вызвав из класса учительницу, он вдруг взволнованно заговорил с ней о колхозе:
— А что ты думаешь? Ты думаешь — мы подкачаем? Пойди посмотри, что во дворе у Мирона Викулыча делается. Телеги на полном ходу. Все вальки уже окованы. Плуги хоть сейчас в борозду. Половину хомутов перетянули.
— Молодцы, молодцы, — говорила Линка, откидывая на спину тяжелые косы и улыбаясь Роману. — Молодцы! Аблай уж мне хвалился… Через четверть часа я отпущу ребят и мигом к вам приду. Надо составить производственный план. Ты не забыл об этом?
— Ничего я не забыл, Линка. Ничего я не забыл… — повторил Роман, глядя, в упор на нее.
Он чувствовал, что девушка становилась ему с каждым днем все желанней. И в то же время ему казалось, что к артельным делам Линка относится со скрытым недоверием. Но, украдкой поглядывая в усталое лицо Линки, Роман думал: «Ну что ж тут плохого? Она и мужи-ков-то настоящих видит здесь первый год. Вот покрутится, пооботрется среди нас, хлебнет горького до слез из общей чаши и станет, пожалуй, на все сто нашей…»
7
Правление колхоза заседает долгими часами. В лихорадочных спорах, бесконечных и путаных расчетах уходит стремительное время. Романа атакуют колонны непримиримых цифр. И он, как школьник, впервые познавший волнующую радость счета, упрямо потеет над замысловатыми и хитро задуманными жизнью задачами. Каждое арифметическое число обретает в его глазах совсем иной смысл. Блуждает Роман в суровом частоколе цифровых изгородей, и вместе с ним слепо, на ощупь, бродят Мирон Викулыч и Аблай, старый Койча и Линка, А цифры с неотразимой настойчивостью лезут навстре