Помолчав, Линка сказала:
— Это не так легко. Ты знаешь, встретилась я вчера с Окатовым. Возвращалась ночью от Мирона Викулыча домой и вот вижу: стоит Епифан в раздумье посреди площади. Ты знаешь, очень волнует меня этот старик. Подумай только — от всего отрекся. Один как перст!
— М-да, — неопределенно протянул Роман.
— И потом он говорит удивительные слова, — продолжала взволнованно Линка. — Удивительные слова… Словом, у меня сердце сжимается при виде его. Я знаю, что ты не доверяешь ему.
— А ты? — поспешно спросил Роман.
— Я? — переспросила Линка и с запинкой ответила — А я ему, знаешь ли, верю…
— А мне ты веришь, Линка? — спросил ее опять Роман.
— И тебе верю.
— И мне — веришь и Епифану Окатову веришь?
Линка промолчала. Они подошли к школе и присели на ступеньку крыльца. Минут пять они сидели в глубоком безмолвии. Роман держал в своей руке ее легкую теплую руку. Он ощущал запах девичьих волос и впервые испытывал непривычное внутреннее волнение. А Линка, вдруг порывисто прижавшись к Роману, сказала:
— Ничего я не понимаю, Роман. Не знаю я, кто виноват и кто прав. Кто же в конце концов Окатовы, Никулины, Куликовы?
— Наши враги, — глухо проговорил Роман.
— Скорей всего это так, — протянула Линка. — Но почему живет во мне чувство жалости к Епифану?
— Глупая ты… — проговорил уже мягче Роман, все теснее, все крепче прижимая к себе трепетное тело девушки. Порывисто поцеловав ее маленькие руки, сказал, задыхаясь: — Ну, ничего, ничего. Все равно, ты у меня хорошая. Все равно…
17
Хоронили Архипа Струкова «с выносом». Весь день скорбно перекликались колокола обомшелой церкви и кружилась над хутором встревоженные колокольным звоном галки.
Епифан Окатов целый день шатался по хутору из двора во двор и таинственно спрашивал каждого встречного:
— А вы знаете, кто убил Архипа? Вы думаете, его убили подпаски из колхоза «Интернационал»? Нет.
— А кто же? — удивленно спрашивали Окатова люди.
— Нет, убийца Архипа Струкова незрим. Он ходит здесь, среди нас, как антихрист. Он метит многих из нас железным перстом.
Хуторяне с недоумением сторонились Епифана Окатова.
Он явился в совет. Там толпились мужики. Милиционер Левкин допрашивал пастуха Аблая.
Епифан Окатов долго крестился в передний пустой угол, а затем, приблизившись к Левкину, заявил:
— Я — свидетель.
— В чем дело? — с притворной строгостью спросил его милиционер.
— Заноси в протокол мои показания. Дело было так: Архип увидел зарево. Мы шли с ним вместе от моего зятя Бутяшкина. Точно. В руках покойного была пустая фляга. Покойник ходил к гражданину Бутяшкину за рыбьим жиром для смазки сыромятных тяжей…
— Совершенно точно. Покойник ко мне приходил с этой флягой, — подтвердил Аристарх Бутяшкин.
— А ты погоди. Не суйся! — прикрикнул на Бутяшкина Левкин. — Пушай сначала даст показания гражданин Окатов. Придет время — тебя допрошу.
Поджав тонкие, бескровные губы, Бутяшкин покорно опустился на лавку. А Епифан Окатов, не поднимая век, продолжал:
— Итак, мы шли с покойником по улице. И подтверждаю факт — в руках у Архипа была пустая фляга.
— Гражданин Окатов, — прервал его Левкин, — не покажете ли вы, почему была вышеупомянутая фляга пустой?
— Потому что рыбьего жира Архип не добыл.
— Так и запишем.
— Мы шли по улице, — продолжал Епифан. — И мы увидели пламя. «Пожар!» — крикнул покойник и бросился со всех ног к амбару. Я, конечно, бежать на слабых своих ногах вслед за ним не мог, а покойник был резвым на ногу. И вот спустя минут десять прогремел роковой выстрел.
— Он врет! — крикнул Аблай. — Он все врет!
— В чем дело? Я тебя не допрашиваю. Молчать! — строго прикрикнул на него милиционер.
— Я отвечаю за свои слова перед богом и властью, — сказал Епифан Окатов. — И прошу не сбивать меня с моих показаний. Я прошу вас, гражданин милиционер, спросить означенного киргиза: почему находится в побегах один из подпасков?
— Потому что он испугался, — ответил Аблай.
— Ага, испугался?! Вы слышите, гражданин милиционер. Вы понимаете, что это значит?
— Я все понял. Кончаю допрос!
— Все ясно, — сказал Епифан Окатов. — Все ясно как божий день. Покойник — случайная жертва.
Покинув совет, Епифан пошел по улице вслед за Аблаем и вполголоса сказал ему:
— Ты, варнак, подержал бы язык за зубами. Понял?
— Я все понял, — отвечал, не глядя на Епифана, Аблай. — Я все хорошо понял. Я все вижу и все знаю про вас.
— Что же ты можешь знать, выродок?
Но Аблай молчал. Епифан долго шел за Аблаем следом и наконец, остановившись среди дороги, озадаченно спросил шепотом:
— Что же ты можешь знать про нас, выродок?
Подпаска Ераллу нашли в тридцати пяти километрах от хутора, в ковыльном стогу. Он похудел, почернел и одичал. Привезенный на хутор Ералла просидел целый день на печке в избе Романа, не отвечая ни на один вопрос. Напрасно пытались с ним разговаривать Роман, Аблай, Линка и Мирон Викулыч. На все их осторожные и пытливые вопросы отвечал Ералла тупым взглядом да едва уловимым покачиванием головы. Ничего не добился от него и старый Койча, нарочно оставленный наедине с подпаском. И только когда Ераллу оставили одного, он мысленно стал разговаривать с Кенкой:
«Где же ты, мой товарищ Кенка, и что теперь сделают с нами? Зачем ты стрелял в Архипа Струкова? Как все было бы хорошо, если бы ты так не сделал. Мы поехали бы с тобой на пашню, стали боронить. Мы были бы с тобой бригадой бороноволоков, как говорил Аблай. Я подарил бы тебе седло. Хорошее седло. Оно мне досталось от отца в наследство. Мне было три года, когда умер мой старый отец. Его убил горбатый и злой бай Турсун за то, что отец загнал на байге гнедого байского иноходца… Ах, Кенка, Кенка! Зачем ты не стрелял мимо?!»
…А Кенка лежал в бреду. И в бреду он тоже часто звал приятеля Ераллу.
Вряд ли бы выжил Кенка, едва ли удалось бы поставить парнишку на ноги, не ухаживай за ним ночью и днем Арсентьевна. Отзывчивая на чужую беду, суетливая, тут она и совсем потеряла покой. Ни на минуту не отлучаясь на первых порах от страдающего паренька, Арсентьевна меняла ему повязки, поила остуженным молоком, успокаивала теплым словом. Вся ушла она в неусыпные заботы, запустив даже невеликое, но требующее хлопот хозяйство. Ни в кухне, ни в горнице не было у нее обычной чистоты и порядка. Ни до чего, кроме Кении, не доходили трудолюбивые и нетерпеливые руки Арсентьевны, решившей выходить, выручить парня из беды.
Мирон Викулыч, видя неустанную заботу старухи, убежденно говорил:
— Все образуется. Поднимется парень. Выживет.
И Кенка, чувствуя трогательное, участливое отношение к нему четы Карагановых, проникался верой в свое выздоровление. Материнская забота Арсентьевны вызывала в Кенке прилив бурной нежности к ней. Он готов был назвать Арсентьевну матерью, но стеснялся выразить словами свое чистое чувство. Чуткая, умная Арсентьевна и без Кенкиных слов знала о сыновьей его благодарности, и это было самой бесценной и дорогой наградой для нее, вообще души не чаявшей в детях, а в Кенке — в особенности.
На четвертые сутки Кенке стало легче. Он несколько раз садился на кровать, смотрел в окно. Заглянув в крошечное, обсиженное мухами зеркало, висевшее в простенке, Кенка замер: на него смотрело незнакомое, похудевшее, точно обуглившееся лицо.
Мирон Викулыч, застав Кенку на ногах, пробасил:
— Ну как — живем, говоришь, кандидат?
— Живем, дядя Мирон, — виновато ответил Кенка.
— Ну вот и слава богу, — сказал Мирон Викулыч. — Говори спасибо, что надежное средствие нашлось под руками. Квашеное молоко при ожоге — лекарство лучше некуды. Я в детстве тоже ноги ошпарил кипятком. Только этим лекарством и спасся.
Кенка, беспричинно улыбаясь, смотрел на бородатое доброе лицо Мирона Викулыча и радовался тому, что он разговаривает с ним, как со взрослым человеком. Парнишка простил ему даже самое обидное — насмешки и шутки Мирона над Кенкиным кандидатством. «Эй, ты, кандидат! — покрикивал Караганов. — Кандидат еще не настоящий комсомол».
А вечером, когда выздоравливающего пришли проведать Роман, Линка и Аблай со старым Койчей, Кенка рассказал им о той злополучной ночи, которая сделала бывшего батрачонка на голову выше и сильнее в глазах взрослых.
— Я все видел. Я видел, как он подпалил амбар. И тогда я выстрелил, — говорил Кенка. — А потом я стал тушить пожар, мне обожгло руки. Мне было больно, и я упал. Огонь стал тушить Ералла. Потом я плохо помню, что было дальше. Не помню…
Линка не сводила потемневших глаз с обожженного паренька. В ней разгоралось чувство ненависти к Никулиным, Окатовым и Куликовым. Вчера еще она с робостью прислушивалась к полным темного смысла библейским словам Епифана Окатова, сейчас он казался ей омерзительным и жалким.
18
Целый день около колхозной сеялки толпился народ. Продавец Аристарх Бутяшкин, проходя мимо мироновского двора, бросил, презрительно улыбаясь:
— Тоже мне — машинизированное коллективное хозяйство!.. Смех!
— А как же! Они теперь этой сеялкой весь белый свет засеют. Пропали мы, старые хлеборобы! — вторил ему Силантий Никулин.
— Это верно. Только неизвестно, кто за этих бесшабашных колхозников кредит государству за подобную машину выплачивать будет. Станет она им, эта машина, в копеечку! — кричал на всех перекрестках трахомный Анисим.
А между тем, бывшие аульные пастухи и батраки из хутора Арлагуля радовались новенькой машине, как дети. Многие в сотый раз любовно ощупывали блестящий корпус сеялки, передвигали ее рычаги и внимательно разглядывали высевающий аппарат. Осмелевший Ералла, вооружившись тряпкой, старательно вытирал диски и загрязнившиеся спицы колес. Каждому из этих еще вчера обездоленных и бесправных людей приятно было думать, что они стали хозяевами машины. Выходит, с ними считаются, если доверили такую машину.