— Авторитетно констатирую…
— А ты факты давай! — требовательно подала голос веснушчатая девушка Ганя Нежданова — член бюро райкома.
— К порядку, к порядку, товарищи, — стуча карандашом о чернильный прибор, строго говорил секретарь Андрей Зорин — горожанин, только что присланный окружным комитетом комсомола для укрепления отдаленного станичного райкомола.
— Факты?! Вот они, факты!.. — кричал, подпрыгивая, Коркин. — Факты все налицо. Извольте… — И он, с шумом развернув перед собой лист желтой оберточной бумаги, слегка нараспев прочитал: — «Мне, как бойцу Рабоче-Крестьянской Красной Армии, абсолютно больно и невозможно смотреть на данные явления в данной местности. Мне, как…»
— Брось трепаться. Ты нам эту шпаргалку не зачитывай. Ты нам очки не втирай… — кипятилась Ганя Нежданова.
— Прошу выслушать документ до конца! — кричал Коркин. И, перескочив глазами несколько строк, вновь стал читать нараспев: — «В ячейке вышеозначенного хутора никакой работы на уровне в буквальном смысле данного слова не производится и расцвело, кроме того, беспробудное пьянство членов комсомола, а также связь с чуждым элементом и совершенно вредным индивидуумом. Секретарь аульной комсомольской ячейки Аблай женился на дочери бая Наурбека, заимел классово-враждебную жену. Бай Наурбек разбазаривает скот и помышляет вступить в карликовый колхоз под назвфием «Интернационал».
— Ох ты, подумаешь, какие страсти — собирается! Да кто его, выродка, туда еще пустит — вот вопрос! — снова подала возмущенный голос Ганя Нежданова.
— Иду дальше, — проговорил агитпроп, запивая свою речь глотком воды и словно не слыша реплики Гани Неждановой. — Иду дальше. Вот слушайте, о чем говорится в данном документе. А говорится здесь так: «Он оскорбил представителя власти при исполнении служебных обязанностей. Он надругался над работником Рабоче-Крестьянской милиции товарищем Левкиным, каковой возбудил против последнего судебное дело и привлек такового к административной ответственности».
— Ребята! Дайте мне слово! — запальчиво крикнула Ганя Нежданова. — Я вот что скажу. Заткнись ты, товарищ Коркин, со своим акафистом. Я и слушать не хочу этой кулацкой дребедени. Все враки! Все! Я знаю Каргополова. Свой он. Наш! В доску! Я знаю Романа…
— Не отрицаю. С вашей точки зрения, он вам, может быть, и по вкусу… — намекающе сказал Коркин.
— Ты не трепись. Ты дело говори!
Но секретарь райкомола Зорин снова прервал Ганю — предложил до конца выслушать заявление Иннокентия Окатова, оглашаемое агитпропом Коркиным.
— «И вот он вместо дружной совместной работы на благо стопроцентного социализма на вышеуказанном хуторе Арлагуле, — торжественно-певучим голосом продолжал читать Коркин, — все время идет в перпендикулярный разрез моего авторитета и, собравши вокруг себя малую кучку, среди коей имеются и почти чуждые хозяйства, как, например, Мирона Викулыча Караганова, каковой сам нанимал прошлым летом поденщину на уборку единоличного сектора и, кроме того, пьет запоем, а в данный колхоз затесался как совершенно чуждый индивидуум и ведет свою вредную линию против моего красноармейского авторитета, невзирая, что сам я такой же пролетарий на все сто процентов, поскольку я не имею ничего и давно отказался от собственного папаши, и еще прошел школу Рабоче-Крестьянской Красной Армии и с высоко поднятой головой смело иду теперь дальше…»
Переведя дыхание и глотнув из стакана воды, Коркин сказал:
— Я констатирую. Красноармеец товарищ Окатов — симпатичная личность, порвавшая со своим отцом всякую связь и вынудившая последнего передать дом под школу, как новую культурную единицу в нашем районе. Я констатирую, что отец товарища Окатова — буквально безвредный человек, неимущий, нищий…
Бросив беглый взгляд на Ганю Нежданову, Коркин продолжал упиваться чтением пространного окатовского заявления:
— «Обе комсомольские ячейки, как-то: русская, как-то: казахская, попавши под его вредное влияние, также не сознают задач советской власти и генеральной линии Коммунистической партии в данном вопросе колхозного строительства. И факт налицо, в нашем колхозе «Сотрудник революции» почти все бедняцкое сознательное население вышеуказанного хутора, тогда как из карликового «Интернационала» ушли бедняки, от которых пользы в буквальном смысле коллективному сектору мало. А председатель карликового колхоза занял командные высоты, как на маневрах, и верховодит всеми, желая добиться своей карьеры на предмет означенных операций, и, подорвавши авторитет всей Красной Армии, хочет вывести свой карликовый колхоз на большую дорогу…»
Заявление было длинное, и чем дальше — тем путанее. Особенно торжественно огласил Коркин тридцать две подписи членов артели «Сотрудник революции», выведенные каллиграфическим почерком Иннокентия Окатова.
В прениях поднялась беспорядочная словесная перепалка. Гане Неждановой не давал говорить агитпроп Геннадий Коркин. Размахивая желтым листом пространного окатовского заявления, он кричал:
— Я констатирую…
— Погоди, погоди, — остановил его секретарь. — А собрание там провел?
— Какое, собственно говоря, собрание? — недоуменно покосился на секретаря Коркин.
— Ну ясно — комсомольское.
Бегло взглянув на агронома, Коркин прыснул. Нилоркин тускло улыбнулся и сокрушенно покачал головой.
— Вы говорите — собрание, — обращаясь к секретарю, сказал агитпроп Коркин. — Но я извиняюсь. Какое же можно было там провести собрание, дорогие мои товарищи члены бюро, когда в день нашего приезда на хутор вся означенная ячейка во главе с секретарем Каргополовым была еле можаху. В дым…
— Это совершенно верно. Подтверждаю — в дым! И я был свидетелем этого вопиющего факта, — сказал, привскочив со стула, агроном Нипоркин.
— Ну, этого я, товарищи, что-то недопонимаю. Трудно верится, — покачал головой Зорин.
— А вы дайте мне слово. Я все расскажу, — засуетилась Ганя Нежданова.
Но ее перебил агроном Нипоркин. Он подошел к секретарскому столу и положил на него огромный, туго набитый бумагами портфель.
— Я понимаю, что вам, товарищ Зорин, — сказал он, обращаясь к секретарю, — трудно тут разобраться во всех этих безобразиях. Вы, товарищ Зорин, человек здесь новый. И вам трудно, конечно, вообразить, что представляет из себя означенный хутор. А хутор Арлагуль — самый захудалый, отдаленный населенный пункт района и, фигурально выражаясь, — наша Камчатка. Вы меня поняли?
— Плохо что-то… — сказал, тяжело вздохнув, Зорин.
— Я свидетель всех этих вопиющих фактов, — не обращая внимания на реплику секретаря, продолжал Нипоркин. — Как агроном я могу заявить, что в карликовом колхозе «Интернационал» я не вижу никакого производственного эффекта. Артель! Что заработают, то и съедят! Совсем другое дело «Сотрудник революции»!. Вот настоящий остров социализма в безбрежных равнинах Казахстана! Тут и машины, тут и рабочая сила, тут и хозяева, тут и двенадцать центнеров хлебных излишков, сданных нашему государству в канун сева. Вообразите, что будет из этого мощного колхоза в будущем! У меня дух захватывает, когда я подумаю о перспективах этой мощной сельхозартели. Я говорить не могу спокойно об этом…
…Голосовали за три предложения.
Первое — агитпропа Коркина:
«За дезорганизующую работу по коллективизации, за антикомсомольское поведение и недопустимые выпады против организатора крупного колхоза «Сотрудник революции», бывшего красноармейца тов. Иннокентия Окатова, за оскорбление представителя власти при исполнении служебных обязанностей, милиционера тов. Левкина, — председателя колхоза «Интернационал» тов. Каргополова Романа Георгиевича из рядов комсомола исключить».
Второе — секретаря райкомола:
«Объявить строгий выговор с последним предупреждением члену ВЛКСМ Роману Каргополову. Проработать вопрос на комсомольском активе двух объединенных ячеек хутора Арлагуля и аула Аксу о слиянии колхоза «Интернационал» с колхозом «Сотрудник революции», если это будет продиктовано соответствующими производственными выгодами и причинами политического порядка».
Третье — Гани Неждановой:
«Сделать более глубокое обследование работы обеих ячеек, изучить социальный состав колхозов и доложить об итогах обследования на ближайшем бюро районного комитета партии, а также на бюро райкомола. Причем от каких-либо конкретных и практических выводов пока воздержаться, считая доклад т. Коркина совершенно неудовлетворительным».
…Большинством против двух и одного воздержавшегося прошло первое предложение с добавлением, требующим поставить на объединенном активе ячеек вопрос о слиянии двух колхозов.
Роман пришел на бюро уже в конце заседания, когда шло голосование. Появившись в дверях, он увидел, как против него поднялись неумолимые и прямые, как штыки, руки,
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
1
Не без горя и радостей, не без трудностей и противоречий деятельно и порой до предела напряженно жил в дни бурной весны тысяча девятьсот двадцать девятого года вновь организованный на целинных землях зерносовхоз.
Позади осталась памятная — и старожилам и новоселам этих степей — зима с ее сатанинскими вьюгами и арктическими морозами. Туговато порой приходилось молодым рабочим совхоза коротать зимние, ночи в тесных, битком набитых времянках — в земляных и камышитовых хижинах, сооруженных на скорую руку минувшей осенью. Кузьма Андреевич Азаров в душе грешным делом побаивался, как бы молодежь, не выдержав трудностей полубивуачной, малоуютной жизни, не подалась к весне по домам. И в тесноте зимовал народ и в обиде: то зарплаты вовремя не получат, то с харчами в немудрой совхозной столовке нелады. Все было внове, в непривычку, в диковинку. То там прорыв, то тут — неувязка…
Но прошла зима, и люди тотчас же позабыли о пережитых бедах и обидах. С наступлением оттепели всех волновала первая весна на целине, как волнует природного пахаря первая борозда, проложенная на новой пашне.
Как ни трудно зимовал в совхозе народ, но никто не сидел сложа руки ни в лютую стужу, ни в чудовищную метель. Трудовой ритм жизни напряженно и четко бился здесь и в зимнюю пору. Одни из рабочих заняты были на транспортировке горючего, другие — на сортировке семенного зерна, третьи — учебой на курсах трактористов и шоферов, агротехников и строителей.