— После этого я уехала в отпуск. Кампманн должен был в мое отсутствие выезжать лошадь, но, когда я вернулась и оседлала ее, она едва ли была пригодна для верховой езды. Я поссорилась с Кампманном и сказала ему прямо в лицо, что он не выезжал лошадь, как мы договаривались, а лишь гонял ее на корде. Этому было достаточно свидетелей, но они, разумеется, не хотели портить отношения с Кампманном и просили не выдавать их. Я разозлилась и позвонила предыдущему владельцу лошади. И тот после некоторых колебаний сказал мне, что продал лошадь, потому что она стала вообще неспособна больше участвовать в турнирах. Даже при перевозке уже возникали проблемы, а в манеже она стояла только на задних ногах, — Конрэди скривилась. — Он продал лошадь Кампманну за три тысячи евро для обучения!
— Чистейший обман, — заметил Боденштайн. — Что вы сделали?
— Кампманн отрицал, что ему это было известно, — ответила женщина. — Он утверждал, что сам заплатил большую сумму за лошадь. Я спросила его жену, но та сделала вид, что не имеет об этом никакого понятия. Тогда мне пришла в голову мысль поговорить с Изабель. Они с Кампманном были ведь закадычными друзьями. Но Изабель меня все время избегала. В субботу я застала ее дома и спросила, почему она никогда не принимала участия в турнирах с этой лошадью.
— Смотрите! — крикнула в этот момент Тордис и взволнованно указала на экран телевизора. — Это же Ганс Петер!
Все трое повернулись и прислушались к сообщению, которое передавали по телевидению. Корреспондент, стоя перед Управлением полиции во Франкфурте, подробно рассказывал о связи между банкротством «ЯгоФарм», самоубийством главного прокурора Гарденбаха, арестом Ганса Петера Ягоды и предъявляемыми ему обвинениями в шантаже.
— Этого не может быть! — Барбара Конрэди, шокированная услышанным, покачала кудрявой головой.
Боденштайн отвернулся от экрана.
— Вы, кажется, не особо удивлены, — констатировала Тордис и посмотрела на него проницательным взглядом.
Главный комиссар лишь пожал плечами и усмехнулся.
— Безумие! — Барбара Конрэди покачала головой. — Ягода всегда производил такое серьезное впечатление…
— На Новом рынке была только одна серьезная фирма? — Тордис усмехнулась. — В любом случае какое-то время мы не увидим Ганса Петера.
— Лет десять — точно нет, — подтвердил Боденштайн, но потом вспомнил, зачем он сюда пришел. — Так что вам сказала Изабель?
— Она призналась, что с лошадью действительно не все было чисто, — ответила Конрэди. — Я хотела узнать подробности. Тогда она сказала, чтобы я потерпела еще пару дней. Вот и все.
— А что говорит об этом Кампманн?
— Абсолютно ничего. — Конрэди горько усмехнулась. — Купила так купила. Я ведь надеялась, что с помощью Изабель смогу заставить его вернуть мне как минимум часть суммы. Но теперь уже все кончено.
Тем временем в больнице Бад-Зодена Керстнера перевели в обычное отделение. Боденштайн вошел в двадцать третье отделение и постучал в дверь палаты номер четырнадцать. Керстнер с повязкой на голове выглядел еще очень бледным, но слабо улыбнулся, узнав Оливера. Вокруг его глаз образовались темные синяки, свидетельствовавшие о том, с какой силой Тедди исполнял данное ему поручение.
— Добрый день. — Боденштайн придвинул стул. — Как вы себя чувствуете?
— Лучше. — Керстнер скорчил гримасу. — Главврач только что сказал, что через день-два я смогу выписаться.
— Это хорошо, — улыбнулся главный комиссар. — Ваша дочка будет очень рада.
Улыбка замерла на лице больного. Он с трудом выпрямился.
— Моя дочка? — прошептал он.
— Разве я вам не обещал, что мы ее найдем?
— Это… это неправда…
— Правда. Она в Аргентине, но завтра сотрудница немецкого посольства привезет ее во Франкфурт. Самое позднее послезавтра она будет опять с вами.
Керстнер глубоко вздохнул, затем закрыл глаза и опять выдохнул. Слеза покатилась по его щеке, за ней другая. Он открыл глаза, и вдруг его лицо озарилось счастьем. Это очень удивило Боденштайна — он-то считал, что Керстнер на это не способен.
— Я не знаю, как вас благодарить. Я доставил вам немало хлопот, я это знаю, и мне очень жаль, но…
— Не будем об этом, — сказал Оливер, тронутый радостью мужчины, к которому все время испытывал сочувствие.
— Но вы все еще не знаете, кто убил Изабель? — спросил Керстнер после того, как опять взял себя в руки.
— К сожалению, нет. — Боденштайн пожал плечами. — Каждое подозрение до сего времени заканчивалось тупиком, и я…
В дверь постучали, и главный комиссар замолчал. В дверях появилась мопсоподобная помощница ветеринара Сильвия Вагнер с букетом цветов. Боденштайн поднялся.
— К вам пришли. — Он протянул Керстнеру руку, которую тот с готовностью пожал. — Желаю вам скорейшего выздоровления и всего хорошего в будущем.
— Спасибо, — ответил врач. — Вам тоже всего хорошего. Может быть, мы еще увидимся при других обстоятельствах.
— Буду рад.
Оба мужчины улыбнулись друг другу, затем Боденштайн повернулся и направился к двери. И вдруг, как гром среди ясного неба, его осенила мысль, которой он напрасно ждал уже столько дней: Сильвия, незаметная помощница ветеринара, считала, что Изабель вообще не заслуживает такого мужчину, как Керстнер! Он еще раз обернулся и увидел, как молодая женщина с робкой улыбкой передает своему шефу букет цветов. Влюбленное, восторженное выражение в ее глазах говорило о многом, но Керстнер, казалось, его не замечал.
— Очень приятно, что ты пришла меня навестить, — сказал он. — Садись и расскажи, как вы без меня справляетесь.
Боденштайн вышел из палаты, но, пройдя по коридору через молочно-стеклянную дверь отделения, сел на один из стульев в большом холле, откуда можно было попасть в разные отделения больницы.
Сильвия наверняка ревновала Керстнера к Изабель, которая физически была ее полной противоположностью. Она ненавидела красивую молодую женщину, так как у нее был мужчина, в которого она сама была безнадежно влюблена, но та ни во что его не ставила. Когда у Сильвии Вагнер созрел план убить женщину?
Боденштайн вздрогнул, когда открылась дверь двадцать третьего отделения и из коридора вышла молодая женщина с опущенной головой. Она держала руки в карманах жилета. Сильвия не заметила Боденштайна, который поднялся и последовал за ней. Только в главном холле больницы он окликнул ее. Испуг в глазах женщины Оливер интерпретировал как признак того, что совесть ее нечиста.
— Что… что вы хотите? — спросила она, заикаясь.
— Я хотел бы задать вам один вопрос.
— Я тороплюсь. — Мопсообразная Сильвия, казалось, чувствовала себя весьма дискомфортно. Она чуть отступила назад.
— Вы очень хорошо относитесь к вашему шефу, доктору Керстнеру, не так ли?
Вагнер медленно кивнула.
— Вы его так обожаете, что едва могли выносить то, как с ним обращалась его жена? — Боденштайн знал, что в данный момент нарушает железное правило, которое сам же однажды установил. Это правило заключалось в том, что при допросе нельзя задавать наводящие вопросы. Именно это он и делал сейчас, но ему было все равно. Оливер был твердо убежден в том, что убийца Изабель Керстнер стоит перед ним. Это казалось логичным, однозначным, а он устал и потерял всякое терпение — весьма неподходящие предпосылки для успешного расследования. На лице Сильвии появились смятение и испуг, взгляд ее блуждал. — Вы терпеть не могли Изабель.
— Да, — прошептала она чуть слышно. Пот выступил на ее верхней губе, она прерывисто дышала.
Боденштайн внутренне ликовал. Сейчас она выдаст все, что он хотел услышать!
— Когда вы решили ее убить?
— Что вы сказали? — Помощница ветеринара Сильвия Вагнер, которая, по мнению Боденштайна, была абсолютно бесперспективно влюблена в своего шефа и хотела освободить его от адского брака, изображала полное непонимание.
— Ах, прекратите, — поморщился Боденштайн. — Вы дождались удобного момента, когда Изабель уехала из клиники. Вы отправились следом за ней, шприц с пентобарбиталом у вас был с собой. Это не составляло для вас труда. Наконец, у вас был доступ к аптеке клиники.
— Я думаю, у вас что-то не в порядке с головой. — Сильвия постучала себе по лбу. — Это уж слишком!
— Я должен просить вас проехать со мной.
— Еще чего! — Выражение страха на ее лице сменилось раздражением. Она бросила на него презрительный взгляд и, повернувшись, направилась к выходу.
— Подождите!
Боденштайн тронул ее за плечо, но в ту же минуту невысокая, но коренастая Сильвия обернулась на удивление грациозным движением, схватила его за руку, и он полетел в воздухе, словно пребывая в состоянии невесомости. Боль пронзила его спину, когда он с грохотом упал на сверкающую черную плитку, которой был выложен пол в больничном холле. Перед его глазами кружили красные точки. С трудом переведя дух, Оливер пытался восстановить нормальное дыхание. Он был абсолютно уверен, что у него сломан позвоночник, а также, возможно, переломаны все ребра и копчик. У Боденштайна выступил холодный пот, он не мог выдавить из себя ни единого слова, когда над ним склонились чьи-то озабоченные лица.
— Быстро! — крикнул кто-то. — Мужчину надо немедленно отправить в отделение экстренной помощи!
— Хорошо, что это случилось в больнице.
— Вызовите врача!
— Нет-нет, — пробормотал Боденштайн, оцепенев от боли, — все нормально, ничего страшного.
Прибежали два санитара и врач, круг любопытных разрастался. Сумасшедшая боль постепенно стихла, и остался только ужасный жгучий стыд. Какой черт дернул его так непрофессионально поступать? Боденштайн попытался, сдерживая стоны, встать на ноги и затем поплелся к своему автомобилю. Позднее, через пару недель или месяцев, он, возможно, посмеется над этой унизительной сценой, но сейчас ему не до смеха. С закрытыми глазами он сидел в своей машине. Его теория о том, что помощница ветеринара последовала за Изабель, напала на нее, сделала ей смертельную инъекцию и после этого ночью, в кромешной тьме, притащила ее на смотровую башню, чтобы сбросить вниз, была полностью притянута