– Проваливай, – донёсся крик изнутри.
– Оливер, это Мох.
– Я ванну принимаю, чёрт бы тебя побрал.
– Ты только и делаешь, что ванну принимаешь. Впусти меня, пока я не задохнулся тут. – Мох всё больше распалялся в спёртом воздухе.
– Отстань от меня, – бросил тот.
– Оливер, открой дверь, пока я её не вышиб.
– Чтоб тебя разорвало. Очень мило. Ладно, тогда заходи. Иначе, как я понимаю, миром не кончится. Не заперто. Жар только не выпускай.
Мох вошёл в большую ванную комнату, выложенную потрескавшимися плитками, затирка меж которыми походила на чёрные полоски лакрицы, пол в ванной обильно порос грибком. Оливер Таджалли барахтался в чугунной ванне на высоком постаменте. Духота от пара и плесени мешалась с дымом его сигары, от которого ломило в висках. На голове у Оливера торчал проеденный мышами цилиндр, а перед ним на сиденье лежала раскрытая книга порнографических гравюр. Служанка у дальнего конца ванны подливала из чайника в воду кипяток. Потом, словно помешивая несуразный суп, она лопаткой для стирки равномерно распределяла тепло.
– Чего тебе? – требовательно рыкнул Оливер. – Давай побыстрей. Мне нездоровится.
Встречаться возле ванны Моху было не впервой, но он поклялся, что этот раз станет последним. Пока книжный торговец нежился, розовокожий, в серой водице, Мох отводил глаза от того, что воображение ему уже нашептало.
– Вчера днём в дом Сифорта пришла какая-то женщина и заявила, что ты дал ей этот адрес и назвал моё имя. Моё настоящее имя.
Оливер насупился, взвешивая слова Моха:
– Твоё настоящее имя она уже знала.
– Едва ли в этом дело, Оливер.
– Она таки пришла туда, да?
– А что, по-твоему, она собиралась делать? Ты зачем меня так подставил? Что стряслось с верностью слову?
– Хм. Ну а ты чего просто не соврал? Сказал бы ей, что слыхом не слыхал про Моха. – Оливер засмеялся, скаля прокуренные зубы. Болезнь, что ускоряла старение Оливера, в последние месяцы преуспела ужасно. Он выглядел вдвое старше Моха, хотя на самом деле когда-то, в детстве, они были неразлучными друзьями.
– Если б он так и сделал, она бы сюда опять пришла. – Голос служанки, мягкий, как топоток мышиных лапок, застал мужчин врасплох.
– Что? – Оливер глянул на неё сквозь узкие щёлочки глаз.
– Я просто подумала, что она могла бы назад вернуться и шум поднять, – пролепетала служанка.
– Перестань разглагольствовать, женщина. Это дьявольски отвлекает. Так из-за этого бормотания и квохтанья два и два не сложишь. Сделай полезное дело и принеси мне мои ходульки.
– Слушаюсь, сэр. Пожалуйста, простите мою дерзость. – Служанка сняла с ванны сиденье, положила его на плитки, потом побежала в предбанник, поднимая платье повыше от пола.
– Пойдём со мной, – сказал Оливер. Сильно плескаясь и ругаясь, он с трудом поднял свое упитанное тело, пока ягодицы, красные, как варёная ветчина, не опустились на край ванны. Ноги, заканчивавшиеся у колен сморщенными рубцами, загребали воздух, когда он силился удержаться на своём шестке. Мох опять отвёл взгляд, сделав вид, что его вдруг заинтересовала оплывшая лепнина над головой. Он отсчитывал тягучие секунды до возвращения служанки, надеясь, что Оливер сумеет сохранить равновесие без посторонней помощи.
Служанка поднесла протезы к самой ванне. Вместо подобия человеческой ноги протезы Оливера были снабжены механическими птичьими лапами. Три подвижных пальца торчали вперёд, а четвёртый был отогнут назад, обеспечивая равновесие. Каждый палец заканчивался серебряным когтем. Основа протеза была выполнена в виде накладок. Когда долготерпивая служанка закончила крепить протезы ремнями к обрубкам Оливера, тот, сделав несколько осторожных шажков, к облегчению Моха накинул банный халат.
– Дай руку, – попросил он, протянув свою Моху.
Тот подхватил его под локоть и повёл от ванны. Они прошли в комнату, откуда служанка принесла протезы. Она была меньше ванной, в ней стояли складной стол с лампой и кресло. Оливер, крякнув, сел, оставив Моха стоять перед столом. А тот уже едва сознание не терял от влажности, дожидаясь, пока Оливер прошерстит содержимое ящичков.
– Где она, чёрт побери? – гаркнул Оливер.
Рядом появилась служанка, сняла с него цилиндр и вручила ему предмет так, словно в нём было что-то неприятное.
– У вас в шляпе, сэр.
Оливер выхватил цилиндр из кончиков её пальцев и сунул руку вовнутрь.
– Тут где-то потайной кармашек, – бормотал он, сражаясь с чем-то. – Ага! – Он извлёк маленькую, переплетённую в кожу книжицу. – Это трактат о магии. Книга заклинаний. Подержи её минуточку. – Оливер сунул книжицу Моху. У того сердце забилось часто-часто. Книжица не была подделкой. Его искушённый взгляд уже это определил. Она была древнее любой из оккультных книг, уже помещённых в обширную библиотеку Сифорта, зато была под стать тем, что хранились в походном сундуке.
– Она дала мне вот это. Это достойная сделка. Остров Козодоя. Взгляни на знак на обложке.
– Вы считаете, что она настоящая? – спросил Мох.
– Конечно же настоящая, идиот ты эдакий! Возьми её, – резко бросил он.
Пальцы Моха обхватили книжицу.
– Обладания этой книгой, что ты держишь, – сказал Оливер, – достаточно, чтобы отделаться от тебя. – Книготорговец облизал тонкие губы, прошёлся языком за щекой. – Я бы родную мать продал дьяволу, чтобы владеть ею. – Он вырвал книжку из рук Моха и взмахнул ею в воздухе. – Продать тебя было сущим пустяком. Ты был мелкой разменной монетой, дружище.
– Ты продал меня за книжку, – сказал Мох. – А ведь мы друзья. Во всяком случае, я так думал.
Оливер обошёл вокруг стола на своих птичьих лапах. Служанка бросилась к нему.
– Осторожно! Поскользнётесь, – предостерегла она. Служанка поддерживала Оливера, пока тот укладывал книжицу обратно в цилиндр.
– Есть вещи поважнее твоих сложностей, Ламсден. Кстати об этом, что-нибудь новенькое для Агнца? Этот лот скоро начнёт меня тревожить.
– Пока нет, – ответил Мох.
Оливер вернул цилиндр на голову, слегка прихлопнув его.
– Знаешь, в чём секрет ловли мухи на лету рукой, Мох? Хватаешь не муху, а то место, где муха окажется в следующий миг. – С этим он отвернулся, каркающе бормоча: – Дружба, чтоб мне в аду сгореть.
Витрина мясной лавки
Уязвлённый предательством Оливера, Мох вышел из книжного магазина и пошёл по переулку. Остановился у витрины мясной лавки и свернул долгожданную цигарку. Даже тихая улочка, казалось, давила на сознание, уже переполненное мыслями и грозящее закипеть от гнева. Пытаясь оградить себя от внешнего воздействия, он поднял воротник и обратился лицом к витрине.
По ту сторону стекла на ложе из свежего мелко колотого льда лежали три освежёванных кролика. Красноглазые тушки, розовомясые и без ног, казалось, поёживались, но это только потому, что под их угасающим теплом таяли кристаллики льда. Вокруг кроликов в подбор были разложены – частями или целиком – другие животные: свиная голова с мягкими ресницами и раздвоенным пятачком, ягнёнок с содранной шкурой, говяжий язык, голубоватый на кончике и покрытый выростами всё возрастающего размера. Висели утки, комковатые от пор и налитые от подкожного жира, твёрдого, словно мыло. Цыплята, певчие птицы, рыба, моллюски, осьминоги, кальмары и застарелые молочные поросята были выложены на лёд – плоды ужаса, воспринимавшиеся пародией лакомств шоколадной лавки через дорогу. Дьявольски выверенный порядок этого мясистого изобилия нарушала кучка кроликов, пока в лёд не метнулась покрытая шрамами рука и с заученной ловкостью не переложила тушки куда надо.
Мох взглянул на своё отражение. Голубые глаза покраснели. Он похудел, и лицо сделалось тощим. На высоком лбу застекленели капельки пота, а волосы, похоже, отрасли за одну ночь. Руки охватывали живот двумя сцепившимися насмерть пауками. Дымок от скрученной цигарки увивался вокруг пальцев. «Расслабься, – подумал он, – вид у тебя точь-в-точь как у сбежавшего преступника, каков ты и есть».
Мох бросил взгляд на ягнёнка, свернувшегося на льду. Выходя из магазина Таджалли, он заметил на стене литографию, изображавшую подкожные мышцы человеческого лица. На какой-то тошнотворный миг почудилось, что его собственное лицо с содранной кожей лежит среди убоины в снежном ореоле и кружевах из потёков крови.
Много ли времени прошло с того разговора в штольне? Высчитывая, Мох перевёл взгляд на отражение того, что было у него за головой. Тесно сбитые лавки и магазины, чередование окон и дверей. За остроконечными крышами и печными трубами темнело небо, грозившее зимой. Прохожие на улице выглядели едва ли не пришельцами из иных миров – округлые массы несовершенной плоти, оживлённые какой-то непостижимой искрой. Всякая движущаяся фигура виделась ему куском мяса, разложение которого началось с самого его появления на свет. То были черви, спелёнутые и надушенные, пожиратели, разжёвывающие мир в кашицу и зло плюющиеся неперевариваемыми остатками. Их тела лежали, громоздясь в кучи, на кладбищах, в испоганенных водоёмах и забитой канализации. Их имена высекались на плитах доисторического известняка и гранита, которому уже много миллионов лет, – тщеславные похвальбы червей, клещей и землероек, которые рождались, а уже через мгновение умирали. Он нащупал у себя в кармане пузырёк. «Ради бога, успокойся», – подумал про себя.
Мох вновь настроился на выложенное в витрине, скользя глазами по печёнкам, так напоминавшим интимные органы женщины. Он отвернулся, зажал рукой рот и обнаружил, что закусил губу. Отдающий медью привкус крови залез в пазухи носа. Мох отшвырнул докуренную цигарку на дорогу, заметив, что привлекает внимание громадного пса. Того самого пса, с канала. Тут никаких сомнений.
О собаках Мох знал немного. Вырос он рядом со сворами дворняг – в доке по разделке судов и примыкавшем к нему городке, но избегал диких собак в большом городе. Каждый обитатель Ступени-Сити был знаком со стаями беспородных шавок, что ночами растаскивали мусор по улицам. Их частенько приходилось отлавливать и отстреливать ради общественного спокойствия. Образчиком такого рода животных была Припадочная Сморчка. А вот зверь, смотревший на него сейчас, – не был. Тут было нечто другое: массивный, мышцы упругими шарами перекатывались под шкурой, блестевшей, как у скаковой лошади. Умные глаза следили за ним из-под складок кожи на морде. Уши торчали как рожки. Мох почувствовал страх, рука сама собой потянулась в сторону, к дверной ручк