– Что с тобой? – спросил Мох, повышая голос, чтобы его было слышно сквозь шум дождя.
– Мы не единственные, кого интересует Имоджин, – произнёс Оливер.
– Знаю, Агнец… – начал Мох.
Оливер отрицательно повёл головой:
– Нет, я не Агнца имею в виду. Другие.
– Кто?
– Кое-кто преследует её. Кто-то сверхъестественный.
Мох издал натужный смешок, но по рукам у него побежали мурашки.
– Ты это о чём толкуешь?
– Ведьма.
– Оливер, ты теперь до того опустился, что решил меня призраками попугать?
– Слово для мудрого – это всё. Мне бы ненавистно было видеть, как ты впутываешься в беду до того, как я получу свой приз. – Оливер выколотил трубку о стену.
Горящий табак искорками полетел на землю. Оливер пристально всмотрелся в ночь. «А ведь мужик чертовски напуган», – сообразил Мох.
Что-то ткнулось ему в ногу. Мох глянул вниз и увидел бледного слизняка размером больше ладони, который, тягучими переливами сокращая тело, заползал ему на ногу. Спереди у него имелся гребешок из извивающихся усиков, которыми он ощупывал пропитанную кровью ткань. Дернув ногой, Мох стряхнул с себя эту мерзость. Слизняк шлёпнулся поблизости, поблескивающий комочек живой ткани, облепленный грязью. Мох поморщился, тронув себя за голень, через которую теперь тянулась полоска радужной слизи.
– Имоджин тебе о ведьме сказала?
По бледному лицу Оливера стекала вода. Он вышел из-под защиты крыши. Занавес из капелек теперь разделял их. Оливер не решался ответить, но наконец выдавил из себя:
– Нет.
Мох поднял ладони вверх.
– Ладно, давай так скажем, что ты прав. И как выглядит твоя ведьма?
– Нечего передо мной нос задирать. – Оливер повернулся к нему, тыча в воздухе чубуком трубки, от его подчёркнутой сдержанности не осталось и следа. – Я не видел её. Эта чертовщина вошла в меня. Я чувствовал её внутри себя, будто длинная холодная рука перебирала мои органы. Совсем не хочу ещё раз с ней повстречаться. Кстати, ещё и поэтому ты поторопишься с поисками сундука.
– Расскажи, что случилось.
– Я видел эту женщину, Имоджин, на Полотняном Дворе в день, когда она приходила в магазин, – начал Оливер, пристально глядя куда-то в сторону. – Стояла ночь. Она была одна. Большинство торговых точек уже позакрывались. Я вместе с Эндрю стоял в том конце, где продают фрукты. И вдруг ни с того ни с сего мне стало плохо. – Оливер был сам не свой. Перестал говорить и растёр всё ещё тлеющие искорки на земле одной из своих металлических ног. – Я чувствовал, как что-то невидимое воздействует на меня, будто старается ко мне в тело влезть. Поначалу у него не получалось, потом вдруг нашло лаз. Скользнуло мне в рот и в уши, даже в уголки глаз. Тыкалось всюду, где хоть какая-то дырочка имелась, прости Господи, как слепой пальцами. Как внутри оказалось, ощущалось как тепло, присутствие. Это длилось всего несколько минут, после чего оно ушло из меня, и я очнулся на земле. Пошёл за той женщиной. По странному выражению её лица мог понять, что она чувствует то же. Не знаю, что происходило потом, потому как опять потерял сознание. Эндрю уверяет, что у меня что-то вроде припадка случилось и что я в бреду про какие-то странные огни говорил. Он говорил, что, пока я на земле дрыгался, он видел демона, проходившего сквозь лошадиные стойла, гиганта, сплошь покрытого пылью. Я попробовал было выбить из него описание поточнее, но малый только одно и твердил: гигант. – Оливер сплюнул на пол.
– Оливер, а ты и впрямь уверен, что хочешь этот сундук? – спросил Мох, понизив голос.
Оливер взмахнул кулаком.
– Ну ты, задавака мерзкий. Мне насрать с высокой горы, коли ты не поверил ни единому моему слову, Ламсден, просто принеси мне сундук. – Мох, сильно хромая, уходил в темноту. – Даже не сомневайся, – закричал Оливер ему вслед, – если что, я сдам её Агнцу.
Мох шагнул в какой-то входной проём и следил за тем, как Оливер уходит со двора пекарни. Как только Оливер повернул за угол, Мох поковылял за ним. В нынешнем его состоянии и думать было нечего о том, чтобы проследить за человеком, шедшим обычным шагом, но Оливер передвигался медленно и осторожно на своих птичьих ногах. Возможно, он и привёл бы Моха к Имоджин.
Путь Оливера лежал мимо пекарни. Фасад здания остался от времён, когда даже промышленным постройкам придавалось выражение властности. Чёрная легковушка урчала на фоне широких ступеней, ведших к скрытым дверям и высившимся колоннам с изящными капителями[12], поддерживавшими тяжёлый карниз. Следы выхлопных газов поднимались сквозь дождь от машины. Мох вовремя остановился, увидев, как Оливер забирается на заднее сиденье. Он нырнул под зонт, который держала раскрытым та самая женщина, что размешивала ему воду в ванне. Она сложила зонт и села за ним в машину. Плотно захлопнулась дверца. Мгновение спустя автомобиль, взревев, умчался, эхо его двигателя отразилось от окружавших зданий.
Мох отыскал лестницу. На ней было полно мусора, но в остальном она была пуста. Сознание его заполонил один образ – возвышавшаяся фигура, которую он видел запряжённой в чёрную карету. Тогда чудище и карета показались ужасным видением, на какое он набрёл из-за своего любопытства к собаке. Рассказ Оливера представлял всё в ином свете. Ясно было, что ведьма, преследовавшая Имоджин, преследовала и его тоже. Он должен был предупредить Радужника.
Ведьмы и гиганты. «Обалдеть, – подумал Мох, – просто обалдеть».
Опилки и клей
В свой первый год в брикскольдской тюрьме Мох оказался свидетелем того, как один молодой человек (постарше Эндрю, но не слишком) умер от заражения крови. Во время грубой игры в футбол юношу столкнули в сточную канаву, что тянулась вдоль игровой площадки. Выбираясь из мутной воды, тот порезал ногу о кусок ржавой трубы, утопавшей в мягкой грязи. За какие-то часы то, что казалось поверхностным порезом, начало опухать, появились признаки гангрены. Всю ночь юноша метался в жару, а от раны по венозным протокам на его бледных ногах расходилась краснота. Кто-то из заключённых постарше принёс ему одеяла и чаю, однако заражение было неукротимо, и, несмотря на грубые слова ободрения, исход сомнений не вызывал. Утром Мох видел, как служители потащили тело, завёрнутое в заплесневелый покров, на двор для кремации.
Звуки, что издавал кустарный саван на тюремном полу, забыть невозможно. Воспоминание подняло Моха, заставило, превозмогая боль, сойти с лестницы и пошагать к дому корабела. Дом обещал сухое, тёплое и укромное место для принятия синиспоры. Он отыщет Радужника, как только силы восстановятся.
Понадобился час, чтобы добраться до Загульных Полей. Слабоосвещённые авеню и поросшие деревьями сады радушно предоставляли укрытие. Он дошёл до мраморного фонтана в центре безлюдной площади, сдавленной со всех сторон внешне молчаливыми зданиями. Ненастная погода загнала обитателей в средоточия тепла в их домах. Мох дрожал в тени морского божества, тщедушного тела в сравнении с его чешуйчатыми руками и щупальцами, сплетёнными в стилизованных рыб – все с разинутыми пастями и вытаращенными глазами.
Он определил извилистый проём между дворцом и его каретным сараем. Летняя поросль покрывала крошащиеся стены по обе стороны, скрывая находившееся за ними. Речка из кирпичей привела его к хрупкому домику, окружённому шумливыми сорняками. Ржавеющий якорь возгласил, что Мох отыскал дом корабельного плотника с «Сомнамбулы». Такого дома Мох не видел никогда. Была в нём какая-то уязвимость, заставившая приостановиться. Требовательное внимание к архитектурным деталям, возможно, и давало представление о гордости, только Моху виделось в том непереносимое мучение быть вдали от моря – необходимость в постоянном отвлечении.
Дом представлял собой башню, возведённую на окружённом стенами участке земли, по углам которого жались корявые яблони. Мох обошёл входную дверь и направился к заднему двору. От калитки среди неухоженной растительности шла тропинка к двери, которая была маленьким шедевром плотницкого мастерства. Под подошвами хрустели раковины улиток, когда Мох переступал с ноги на ногу, облегчая нагрузку на раненую ногу. Задняя дверь была не заперта. Мох выжидал, не решаясь идти дальше.
– Радужник?
Внутри лунный свет выложил узоры на полу. Мох был на кухне. Стоял пряный запах кардамона и гвоздики. Простая чистая комната, вогнутая колода для рубки мяса, скромная газовая плита и кладовка. Всей мебели – деревянный стол с единственным стулом. «По-корабельному», – подумал Мох.
В следующей комнате он почувствовал под ногами листья и мелкие камешки. Кто-то опередил его. Но кто и когда? Из единственного окна пробивалось слабое свечение. Ещё несколько шагов – и он оказался у основания витой лестницы. Оттуда стала видна входная дверь, где под почтовой прорезью крепился чайный поднос, на котором домиком складывалась забрасываемая почта. Комковатые формы обитой мебели и книжные полки таились в тенях, словно спящие звери. В циферблате часов над камином искажённо отражалось лицо ходившего по комнате Моха.
У основания лестницы он вслушивался в звуки на верхних этажах, но там стояла тишина.
– Радужник? – Никакого ответа. – Радужник, ты здесь? – Опять ничего. Он стал подниматься. Отшагал половину ступеней, когда услышал, как по кухонному полу со скрипом прошёл кто-то очень тяжёлый. Мох поспешил подняться наверх, сжимая зубы от пульсирующей боли в голени.
Он попал в мастерскую, устроенную вокруг верстака, покрытого самыми разными чертежами и эскизами. К стенам стойками прислонялись пиломатериалы. На крючьях с потолка свисали плотницкие инструменты. Модель снаряжённого судна (по-видимому, «Сомнамбулы») стояла на столе. В воздухе стойко держался крепкий запах опилок и клея.
Согнув ноги в коленях и сев на ноющие пятки, Мох через открытый лестничный проем осмотрел комнату внизу. Среди мебели двигалась теперь уже знакомая фигура. Её голова, непропорционально большая, раскачивалась из стороны в сторону. Клочья дыма от сгоревших листьев лезли Моху в нос, вызывая желание чихнуть. Чудище (поскольку видеть в нём человека было нельзя) на своём пути крушило мебель, оставляя за собой на полу её обломки. Оно по-звериному всхрапнуло, выпустив из пасти горячее облако с тлеющими угольками, как болотные огоньки, взметённые внезапным порывом ветра. Мох едва дышал. Он боролся с желанием забиться куда-нибудь поглубже в ниши здания. Чудище пропало из виду.