Имоджин осталась в дверях. На открытой площадке было очень свежо. Заслышав приближение Моха, Радужник отвернулся от города, обратившись лицом к нему. Его потрёпанное пальто было забрызгано кровью. Это было то самое пальто, в котором Мох увидел его впервые за стенами брикскольдской тюрьмы. Тогда голову Радужника скрывал чёрный капюшон, зато сейчас вся она была подставлена сиянию дневного света.
– Радужник, что случилось?
– Я освободился от двух мужчин, которые набросились на меня сзади, и пытался проследить за Агнцем, но он сбежал.
– Я спрашивал, что это было такое, с девочкой?
– Я всё ещё сам стараюсь это понять. – Бриз долетел с океана. Полы пальто Радужника захлопали по его ногам. – Мне нужно было стоять в стороне. Я пришёл сюда наблюдать.
– За чем? – Впервые Мох четко различил шестой оцелус. Тот был темнее других: «дымчатый», такое слово пришло ему на ум.
Радужник поднял вверх руку и взял тёмный оцелус пальцами. Вложил его Моху в ладонь. На ощупь тот был тёплым, как взятое из гнезда яйцо.
– Хочу, чтоб ты взял камешек и берёг его. – Радужник сжал пальцы Моха вокруг оцелуса. – Я нашёл его в походном сундуке. Пока ещё не понимаю, что это значит, но после того, что произошло сегодня, мне необходимо оставить его с тем, кому я могу верить. – Он сжал руку Моха. – Ты единственный, кому я верю, Мох.
– Я позабочусь о нём, – сказал Мох. И положил оцелус в карман. Выглядело это жестом незначительным, но он от растерянности не знал, что ещё сделать.
– Я вышел сюда полюбоваться океаном, – произнёс Радужник.
Мох долго стоял рядом с другом, прежде чем почувствовал руку Имоджин на спине.
– У нас посетитель, – сообщила она.
Эндрю стоял перед шкафом, наполненным брахиоподами[14]. На нём было оборванное не по росту пальто. Взгляд обежал беспорядок, учинённый схваткой с бандой Агнца.
– Бойня, – произнёс мальчик.
– Ты говорил, у тебя есть что рассказать Моху.
Эндрю, не обращая на неё внимания, повернулся прямо к Моху:
– Он тебя продал. – И указал на плавающее в аквариуме тело Оливера.
– Я это вычислил, – кивнул Мох.
– Я был с ним, когда вчера вечером Агнец пришёл в старую пекарню. Квакуша рассказал ему, что как раз там Оливер прятался от людей, когда его разыскивали. – Эндрю сел на край стула и скрестил ноги, по-видимому, он был привычен к потёкам засохшей крови на полу. Малый он был не брезгливый.
– Оливер рассказал ему всё: про сундук со старыми книгами и про то, как навешал тебе лапшу на уши про похищение этой леди. – Он ткнул большим пальцем в сторону Имоджин. – Только чтоб вынудить тебя отдать ему сундук. Только это не сработало. Господин Агнец сказал, что он всегда не выносил доносчиков.
Это имело смысл. Мох верил мальчику.
– Где Агнец сейчас? – спросил Мох.
– Они привели чудачку-девчонку обратно в пекарню. Господин Агнец думает, что она ведьма. Он сказал, что она, может, что-то знает про ещё одну другую леди, какую он разыскивает. – Эндрю поднял взгляд на Моха. – Она и впрямь?..
– «Она и впрямь» – что, Эндрю?
– Девчонка… и впрямь ведьма?
Слово травило душу. «Ведьма» – это слово было у Моха не в чести. Его родная сестра, Дженни Сахар, была целительницей, изучала магию наряду с наукой. Сама частенько, не шутя, звала себя ведьмой. Мох знал, что было множество других, подобных ей. Знал он и то, что у него нет времени растолковывать значение этого слова мальчику с широко раскрытыми глазами.
– Улики, как представляется, подтверждают такой вывод, – выговорил Мох со вздохом.
– Фантастика!
Эндрю ушёл, едва бросив косой взгляд на Оливера Таджалли. Мох сел на стул, освобождённый мальчиком, раздумывая о разговоре с Радужником. Оцелус покоился у него в кармане. Радужник был там, где они оставили его. Пока Мох, повернувшись в сторону вольера, соображал, что делать дальше, на колени ему упало что-то тяжёлое. Не глядя, он понял, что это револьвер.
– Он на полу лежал. Удивительно, что никто из них не прихватил его, – сказала Имоджин.
Мох взял револьвер и задумчиво взвешивал его в руках.
– Я должен найти Агнца. Его люди уже успели доложить, что мы ещё живы. Вы знаете, что он этого так не оставит.
– Знаю лучше любого другого, – сказала Имоджин. Она сидела на стопке грузовых поддонов.
– В том-то и дело, так? Агнец – угроза для нас всех: для вас, меня… Мемории.
– В данный момент он отвлёкся на Элизабет, но это ненадолго. Благодаря Оливеру теперь он знает ещё и то, что сундук до сих пор существует. И сундук ему тоже понадобится.
Где он?
– Спрятан около входа. Они бежали аккурат мимо него.
– Тогда нам надо уходить и взять его с собой, – сказала Имоджин. – Мне он, положим, не очень-то нужен, но ещё меньше мне нужно, чтоб им владел Агнец, и нам нельзя допустить, чтобы сундук попал в руки Элизабет. В доме я слышала, как вы говорили с Радужником о путешествии на остров Козодоя для поиска Мемории. Я с вами.
– Прежде я должен убить Агнца, – заметил Мох. – Иначе как же ещё я могу быть уверен, что он оставит нас в покое и никогда не отыщет Меморию?
– Так убейте его, – сказала Имоджин. – Он чудовище, он и меня тоже обратил в чудовище.
– У тебя с Агнцем было шансов не больше, чем у Мемории под властью твоего отца. И сейчас не с одним человеком ты борешься, а со всей своей нынешней действительностью. Ты не чудовище. Просто ты блуждала в дебрях с одним из них.
– Я иду с тобой, – заявила Имоджин.
– Тебе следует остаться тут. Собери всё необходимое. Нам придётся когти рвать быстро… после. Поговори с Радужником, если сможешь. Что-то случилось. Он сам не свой.
Смертельная отсрочка
После разговора с Имоджин Мох покинул Полотняный Двор и вышел под кусачий ветер улиц. Его тянуло постоять на великих ступенях, в дымке и проблесках моря, успокоить взбаламученный разум. Вместо этого он пошёл дворами и садами, пока не оказался возле книжного Таджалли. Магазин был тёмен, находившееся за стёклами было неопределённо, как блуждающая в потемках память.
Мох бегом обогнул дом по наклонной дорожке, ширины которой едва хватало для фургона доставки. Стоя среди картонного мусора у заднего входа, он бухнул в дверь рукой, покрасневшей от холода, выждал несколько минут, терпя напиравший в спину ветер, ощущая тяжесть револьвера и шила в надетом бушлате. Наконец служанка Оливера открыла дверь. Известие она выслушала с волнением, которое выдало лишь то, что она сжала носовой платок в покрытой цыпками руке.
– Вам лучше зайти, – пригласила она.
Полчаса сидели они за шатким столом, вдыхая запах газа и прогорклого растительного масла. Столешница была усыпана крошками и придвинута к стене крохотной кухни. Мох пил чай, отдававший средством для мытья посуды, а женщина лила слёзы, прижимая к горлу отвороты тоненького жакета. Попугай Оливера сидел в свисавшей с потолка клетке, выискивая сор у себя в корме, и время от времени вскрикивал.
– Спасибо вам, – выговорила женщина. – Он не был так плох, как вам могло показаться.
Позже, в сумерках, Мох вернулся к пекарне «Чёрная крыса». Она маячила, изломанная тенями, которые воспринимались неявным подтверждением присутствия Агнца. Приближаясь, Мох держался узких прожилок темноты. У него не было никакого желания вновь попасть в угольный подвал. Пробираясь по лужам, отражавшим полированную сталь неба, он, путая следы, бочком шмыгнул в стоявшее рядом административное здание, которое в нескольких этажах над землёй соединял с пекарней пешеходный мост.
Пожарная лестница привела на третий этаж, где ржавый висячий замок не смог противиться шилу. Внутри он пробирался пыльными кабинетами, то различая что-то, а то и ощупью, и вскоре вышел на главную лестницу. Он поднялся, ступая по краям, где доски меньше всего могли бы заскрипеть, и держась рукой за перила. Наверху лестницы он оказался в лабиринте кабинетов, заваленных гниющей бумагой, перевернутой мебелью и засохшим чёрным калом.
Мох отыскивал выход на мост. Он не зажигал света, который выставил бы его как на ладони. Вместо этого он уповал на внутреннюю логику здания и любую выявленную им подсказку. Движение воздуха привело его в последний из нескольких смежных кабинетов. Вход на мост находился за стенкой из сплющенных лотков с написанным от руки требованием не входить. Мох взялся за ближайший лоток и отодвинул его в сторону. Десять минут работы в поте лица – и расчищено отверстие достаточно широкое, чтобы он мог протиснуться. На другой стороне (одной пуговицей на бушлате корабельного плотника стало меньше) перед ним предстал пешеходный мост.
Мост, образчик состояния далеко зашедшей запущенности, тянулся почти на тридцать футов[15]. Первым побуждением Моха было пересмотреть свой план, однако мысль подобраться к Агнцу через подвал показалась ему неудачной, чем-то легко ожидаемым. В лунном свете настил моста зиял дырой. По краям её дерево раскрошилось и просело. Мох подумал, уж не было ли причиной закрытия моста то, что кто-то провалился сквозь него? Более тщательный осмотр выявил, что прогнила вся конструкция. Битое стекло покрывало доски настила. Несчётные летучие мыши обосновались на потолке над холмиками наслоений гуано. Моху предстояло перепрыгнуть дыру с солидным запасом – при том, что качества его как атлета вызывали сомнения.
Он убрал ещё несколько лотков, расширив проход. Отойдя назад в кабинет, он тронул револьвер в кармане и положил палец на предохранитель. Ступенчатое шило беспокоило больше, и Мох перебросил его на другую сторону моста. Осмотрел болевшую голень и старался не рисовать в своем воображении, как его ноги проваливаются сквозь доски.
Не обращая внимания на висевших вниз головой летучих мышей, он сделал глубокий вдох и рванул вперёд; доски прогнулись под ногами. Он прыгнул, вызвав панику среди мышей. Они заметались вокруг него, устремившись к дыре в настиле. Мох прогнулся в воздухе и ужасно приземлился: летя вперёд, он врезался ладонями в доски. Лежал, с трудом переводя дух, пока летуч