— вечному подростку, философу-экзистенциалисту.
Детские игрушки не раз выступали в качестве полноценных персонажей в работах современных российских художников начиная с Оскара Рабина («Пьяная кукла», 1972). У Александра Виноградова и Владимира Дубосарского медведь с облезшим искусственным мехом занимается любовью с обнаженной Барби. Хозяева безжалостно бросили их в лесу. Очень грустно. («Последняя осень», 1998).
На подмосковном фестивале ленд-арта «Арт-Клязьма» демиург мягкого мира устроил для своих созданий довольно жестокое испытание в стиле реалити-шоу на выживание. Плюшевые невольники разбегались по лесу из сломанной кран-машины («На волю», 2003). Что ждет синтетических зверушек среди полей и лесов? Как они впишутся в природную экосистему? Однако все кончилось хорошо: вместо спасательного вертолета в дело включились сердобольные гости фестиваля и растащили мягкую живность по домам, в их естественную среду обитания.
У плюшевых друзей художника стали возникать проблемы психологического свойства: в фотосерии «Свинтус» (2003) игрушечный поросенок вглядывается в изображение своего двойника на банке тушенки. Вид у игрушки очень грустный, его собрата из реального мира вырастили, забили и закатали в железную банку. А его, анилиново-розового, пошили не очень старательные азиатские мастерицы. Но существует ли такой психоаналитик, который способен помочь в случае столь невыносимого кризиса самоидентификации?
Ростан Тавасиев проводит урок бегемотиписи. 2012. Предоставлено художником
Ростан старательно обходит вопрос о местах, где были произведены его маленькие герои. И предлагает совершенно мифологические версии их появления на свет. Из веселого инкубатора, шариков, тесно прижавшихся друг к дружке, через равные промежутки времени вылупляются веселые и грустные игрушки («Яйца», 2005). А из проекта «К свету» (2009) мы узнаем, как выглядит плюшевая душа: оставив шкурку на подиуме, поток синтепона стремится к свету в виде электрической лампочки.
В игрушечном мире процветают искусства, официальное направление именуется бегемотописью — вместо кистей используются игрушки. Ростан рассказывает, что ему «от знакомых, некоторым образом близких к химии, удалось узнать, что акриловые краски и полиэстер, из которого изготовлены игрушки и холст (на 60 %) имеют очень близкую химическую природу». Врачи-гигиенисты категорически не рекомендуют даже и близко подпускать детей к подобного рода товару. Ростан, конечно, вечный ребенок, но вполне взрослый художник. И понимает все опасности материала, с которым работает. Для него плюшевое животное не только средство написания картины, но и в некотором смысле автор, прилипший к произведению искусства. Получается нечто среднее между абстрактной живописью и ассамбляжем. Бегемотопись прочно вписана в историю современного искусства: это и Кандинский со своим трактатом «О духовном в искусстве», говорящий о цвете и форме в живописи, и Ив Кляйн, использовавший в качестве инструмента живописи голых девушек, извазюканных в «интернациональном синем», и так далее.
Тавасиев говорит, что верит только глазкам сшитого в Китае зайца. А когда добавляет, что хотел бы «делать очень позитивное и светлое искусство», становится немного страшно: мало ли что еще можно в этих глазках увидеть. В 2013 году Тавасиев, не замеченный до этого в социальных сетях, придумал несколько плюшевых созданий с именами, звучащими совершенно по-азиатски: Полная мысль, Хидден Хиккимори, Божественный ветерок, Зеленый куб и т. д., — которые заселили «Фейсбук» и начали активное общение между собой («Все сложно», 2013). Безгласные создания обрели голоса: ироничные интеллектуалы, веселые провокаторы, романтичные креативщики, непроходимые зануды и так далее. Но социальные сети — беда современности, там начисто пропадает прямой человеческий контакт. Ростан решил эту проблему, создав для каждого очень веселую объемную аватарку. Их так и тянуло погладить, но тактильный контакт с произведениями в музее, где проходила выставка, увы, запрещен.
В последнее время Тавасиев несколько отошел от изучения психосоциальных, онтологических и телеологических оснований существования мягкого мира. Настала пора обратить свой взгляд на Вселенную и начинать лепить ее на свой лад. Но и там все равно должен получиться славный зайчик — галактика («Планетарные туманности», 2020).
Чуть выше бога. 2009. Дерево, полиэстер, электричество. Фото: Сергей Головач
Кино. 2005. Кинетическая скульптура, видео. Московский музей современного искусства
Калининградские кирпичики. 2005. Полиэстер, пластик. Предоставлено художником
Евгений Антуфьев
Род. 1986, Кызыл. Окончил ИПСИ. Лауреат Премии Кандинского (2009, 2019). Работы находятся в МАММ, ММОМА, галерее Тейт Модерн, M HKA и др. Живет и работает в Туве и Москве.
«Время, смерть и бессмертие», — так Евгений Антуфьев формулирует темы своего искусства. Его интересуют феномены истории цивилизации и памяти человека, а также роль вещей в них. Художник соединяет мифологические структуры с подлинными документами, частное — с общим и обращает внимание на то, что между ними не столь уж и большая дистанция, как кажется на первый взгляд. Он мыслит проектами-выставками, каждая из них — отдельное повествование, которое ведет художник — археолог, экспозиционер и сказочник в одном лице.
На своей первой персональной выставке «Объекты защиты» (2008) Антуфьев показал собранные на родине, в Туве, перья, кости, черепа и засушенные растения, а также собственные волосы и кусочки кожи, золотые зубы бабушки и т. п. Странные объекты на обшарпанных кирпичных стенах выставочного пространства создавали впечатление пещеры, где проводились ритуалы утраченного культа, а антропоморфные куклы из ткани, также включенные в выставку, стали впоследствии узнаваемым мотивом художника.
Выставку «Сияние» (2011) Антуфьев сделал совместно с тувинским охотником Иваном Оюном, у которого покупал волчьи кости. Личные вещи охотника — волчьи череп, трахея, шерсть, высушенная кровь; фотография с армейскими товарищами; нож, использованный при разделке волка, и другие предметы — соседствовали с созданными или найденными художником объектами, а эпилогом стало интервью с Оюном в брошюре к выставке. История одного человека, которая разворачивается здесь и сейчас, соединилась с не менее человеческим, но более протяженным феноменом истории и ее представления — в документе, мифе или музее.
В гигантской выставке-инсталляции «Двенадцать, дерево, дельфин, нож, чаша, маска, кристалл, кость и мрамор — слияние. Исследование материалов» (2014) антуфьевские куклы, объекты и предметы-находки складывались в калейдоскоп материалов, сгруппированных по неочевидным и едва улавливаемым свойствам. Кость, дерево, кристалл, ткань, змеиная кожа, нож из метеоритного железа, фотография мраморного куба, пленка «под мрамор», блестящая наклейка-контур дельфина — все, что смог собрать в свою коллекцию этот безумный заклинатель вещей. Материал мыслился как род говорящего субъекта, зритель превращался в слушателя, которому нужно расшифровать многоуровневое послание, а художник — в инсценировщика их встречи.
Без названия. 2011. Предоставлено художником
На выставке «Семь подземных королей, или Краткая история тени» (2015) Антуфьев достиг предела завороженности архаикой: пространство было заполнено грубо сделанными самим художником деревянными фигурами. Они напоминали каменных идолов из древних скифских курганов южнорусских степей. Там же были маски, чаши с янтарем (им же были инкрустированы фигуры). Как объяснял Антуфьев, его впечатлил возраст янтаря — 50 миллионов лет. Больше, чем вся человеческая история. «Подземные короли» стали метафорой исчезнувших цивилизаций, от которых остались только молчаливые и непонятные объекты — искусство, оторванное от повседневности, их породившей.
В масштабной инсталляции «Бессмертие навсегда» (2015) Антуфьев задает вопрос: «Что такое русская культура?» Личное — история семьи, здесь сплетено с публичным — биографиями Льва Толстого и Анны Павловой. Коллекция бабушкиных рисунков, семейные украшения в витринах, фотографии, муляжи пирожных «Павлова» из московских ресторанов, открытки с могилы Толстого и другие артефакты из жизни писателя соседствуют с вышивками художника с изображениями птиц и животных. Органическое чувство материальности естественно сочетается с глубоким интересом к учению Николая Фёдорова, русского мыслителя и утописта второй половины XIX века, проповедовавшего грядущее телесное «воскрешение всех усопших», хотя бы с помощью атомов, оставшихся на личных вещах.
Проект «Вечный сад» (2016), представленный на Европейской биеннале «Манифеста 11» в Цюрихе, Антуфьев создал совместно с пастором Мартином Рушем в Вассеркирхе, крупнейшей действующей протестантской церкви города. Проект посвящен связи культуры и природы. Сад воспринят как чисто литературный сюжет, отсылающий в том числе к Владимиру Набокову: писатель собрал более четырех тысяч экземпляров бабочек и открыл несколько новых видов. Антуфьев нашел в Лозаннском университете коробки из-под леденцов, в которых Набоков хранил свой бесценный улов. В экспозицию были включены розы из местного городского сада, названные в честь известных людей и персонажей, части липы из Звенигорода, под которой любил сидеть Чехов. И конечно, там были и собственноручные вышивки и личные вещи художника, а также документация ночи, проведенной им в номере гостиницы в Монтрё, где 17 лет жил Набоков (счет за проживание, кусочек мыла и т. п.). На алтаре стояла деревянная ваза, а над ним висела гигантская фигура голубянки, любимой бабочки Набокова. Случайности и совпадения достигли своего предела, после чего, как в химической реакции, соединились в стройный нарратив.