Чтобы прибавить к деловому своему престижу не менее весомый общественный, Вадим вошел в состав партийного бюро, и сделал это несколько своеобычным способом. Заметив, что сотрудники взяли за обыкновение сидеть на собраниях с книжками перед глазами, а выступающих слушать вполуха, Вадим, дождавшись перевыборов бюро, взял слово и сказал: «Товарищи, важнее дела, чем партийное, для нас, сидящих здесь, не существует. Партийное собрание — одно из таких дел. А теперь посмотрим, как мы к нему относимся. Многие читают книжки… другие разговаривают… третьи откровенно дремлют… — При этих словах, сказанных негромко и спокойно, без патетики, книжки в зале захлопнулись, взгляды устремились на оратора, а зал словно хватило столбняком тишины. — В кулуарах мы сами возмущаемся показухой, а на собраниях сами же ее демонстрируем. Кого мы обманываем? Самих себя. И своих товарищей, которые выходят на трибуну. По-моему, с этим нужно кончать. И еще хочу заметить: на протяжении, по крайней мере, полугода — с тех пор как я работаю здесь — мы избираем в президиум одних и тех же лиц, кого-нибудь из партбюро. Это неправильно. Вести собрание должны учиться все. Поэтому предлагаю: председательствующего выбирать по алфавитному порядку…» Вадику горячо аплодировали, и громче всех — представитель горкома. После чего его ввели в бюро, единогласно, между прочим, и избрали замом по оргработе. А уже через год он был секретарем партийной организации: настолько очевидно было его деловое превосходство в сравнении с прежним секретарем, Клочковым из отдела сантехники. И надо сказать, что стиль работы нового секретаря с его терпимостью к чужому мнению, привычкой больше слушать и меньше говорить, внимательностью к просьбам, а также и личная скромность Вадима, даже, пожалуй, малозаметность, снискали ему уважение сотрудников. Но Вадик понимал: для полноты авторитета ему недостает хотя бы нескольких престижных знакомств, и с этой целью стал приглашать к себе гостей.
К той поре он получил, недалеко от центра, квартиру из двух комнат и, перевезя домой Светлану с новорожденным сынишкой Юркой, занялся устройством быта. Импортную мебель темной полировки — спальный и столовый гарнитуры, а также кабинет из трех предметов — и польскую белоснежную кухню он купил, при содействии Лупатого, с очень небольшой переплатой, в Куйбышеве; там же удалось достать и пару текинских ковров, один из которых был повешен в гостиной, а другой — торжественно брошен под ноги в спальне-кабинете. Так благодаря стараниям Светланы и эстетическому вкусу Вадика квартира Выдриных, когда она была готова принимать гостей, напоминала рекламный образец новейшей меблировки, и восхищала не только гостей, но и хозяев: Светлана, чья юность прошла в пропахшей керосином коммунальной квартире города Пензы, с ума сходила от счастья обладания таким жильем, а Вадим, привыкший скрывать свои эмоции, любил, в отсутствии жены, сесть-посидеть то в одном, то в другом приобретенном кресло и гладящим движением ладоней поласкать их полированные подлокотники или же, остановившись в дверях, окинуть взглядом художника интерьер коридора и комнат, прикидывая, все ли здесь на месте, и не нужно ли приладить, для гармонии, какую-нибудь полочку на стенку.
Будучи бережливым и уча тому жену, Вадим старался поразить воображение гостей не столько обилием выпивки и еды, сколько изысканностью сервировки стола, где на крахмаленой скатерти отменный советский фарфор соседствовал с чешским стеклом и серебряными приборами, а блюда, приготовленные любящей рукой Светланы, могли соперничать, видом и вкусом, с произведениями лучших кулинарных мастеров.
В числе гостей, круг которых был ограничен нужными людьми, самыми желанными были у Вадима Ненашев и Курбатов с женами. А те, в свою очередь, принимали Выдриных; и завязалась дружба, основанная, впрочем, больше на общности служебных интересов, нежели духовных. Вадим, желая быть не только приятным, но и полезным новым друзьям, гостя как-то в деревне, у бабушки Светланы, купил там за бесценок несколько иконописных раритетов и подарил их Ненашеву, страстному коллекционеру древних икон, а заядлому автолюбителю Курбатову, взамен его развалившегося «Запорожца», помог приобрести (при помощи того же Лупатого) новенький «Москвич», — так Вадик заручился дружбой одного из самых уважаемых людей филиала, а второго, как возможного соперника, по крайней мере, сделал менее опасным для себя. Вадим хотел было «подъехать» как-нибудь и к Барабанову, но ГИП № 1, как его звали, на сближение с Вадимом не пошел, как, впрочем, и ни с кем другим не шел: из-за тайного самомнения, — поговаривали злые языки, — нежелания размениваться на приятельство с людьми, которых он считал заведомо ниже себя.
Впрочем, молва о новом ГИПе как о «мировом мужике» и «умнице» распространилась от вахтеров и уборщиц до руководящего актива филиала, и в этих обстоятельствах можно было приниматься и за «преодоление» главного архитектора.
Александр Александрович Скиба, хотя и начинал свою карьеру во времена расцвета конструктивизма, был в душе сторонником классического направления в архитектуре. С покаянной неловкостью вспоминал он позже построенные по его проектам в Москве Клуб железнодорожников, в форме двух горизонтально сдвинутых одна относительно другой призм, и ткацкую фабрику, корпуса которой объединялись композицией, стилизованно изображавшей в плане серп и молот. Затем, когда конструктивизм изжил себя и архитекторы освободились от дани эпохи потакать ее поспешным вкусам, Александр Александрович, уже в числе ведущих архитекторов Куйбышева, создал несколько проектов жилых и административных зданий в стиле, близком к классическому, полагая, как и многие его коллеги, что возрождает подлинность искусства в современном зодчестве, а на самом деле, как выяснилось позже, уже в пятидесятые годы, прокладывая путь безжизненному, расточительному эклектизму: ибо скачок в развитии строительной индустрии требовал совсем иных архитектурных решений, простых, логически ясных и экономически целесообразных.
Можно было только догадываться, какой удар пришлось снести профессиональному и человеческому самолюбию Скибы, но он снес молча, мужественно и вскоре, подчинившись власти своего дисциплинированного ума, стал ревностным борцом с «архитектурным украшательством», отстаивая линию на преимущество полезности перед эстетическими функциями зодчества. Столь быстрое отступничество Скибы, дотоле слывшего в своих кругах эстетом, от собственных же принципов вызвало неудовольствие его коллег, и, дабы оградить себя от кривотолков, Александр Александрович пришел в обком с идеей создания филиала «Жилпроекта» в развивающемся Лесопольске.
Первое впечатление он оставлял о себе совсем не лестное, потому что, проходя своей тяжелой, медленной походкой в кабинет, ни на кого не глядел, но не из гордости, как это думалось, а из необходимости чересчур полнокровного человека держать свою массивную, красную шею в неподвижности; издавна привыкнув к мелким знакам внимания со стороны окружающих, он первый никогда не здоровался, тем более что у себя на службе и в учреждениях, где он бывал, всегда находился кто-то, кто упредил бы его такое желание: но самой неприятной была манера Скибы обмениваться рукопожатием: он всегда с таким запаздыванием (невольно, разумеется, вследствие все той же болезненной медлительности) подавал ждущей его руке свою короткопалую, пухлую, как лепешка, длань, что жаждущий пожать ее мог оскорбиться. Короче говоря, повадками и обликом — грузная, располневшая фигура и расплывшиеся черты гладкого, розоватого лица — Александр Александрович напоминал министерского чинушу, а не архитектора. Но чинушей Скиба не был: двери своего кабинета он держал открытыми для каждого, кто в нем нуждался; в разговоре был понятлив; и на шутку, от кого бы она ни исходила, имел обыкновение отвечать таким голосистым, жизнерадостным смехом, который мог принадлежать лишь человеку добродушному. Правда, временами он бывал подвержен раздражительности и при этом сильно гневался (хотя и знал, что делать этого ему, как гипертонику, нельзя), а в гневе, случалось, самым безжалостным образом распекал подчиненных, но, несмотря на это, в целом, как знаток архитектуры и руководитель, обладавший замечательным даром оратора, он слыл у большинства своих сотрудников непререкаемым авторитетом.
И все же была у Скибы слабость, которую Вадим заметил сразу, главный архитектор был тщеславен. Если, например, по окончании своего красноречивого выступления на собрании или активе он не удостаивался комплимента, у него, как-то вдруг и надолго, пропадало настроение. И наоборот, открытой похвале в свой адрес он радовался как ребенок, выражая это состояние самой непосредственной, безудержной улыбкой, иногда — с присовокуплением ликующего нутряного смешка «хе-хе-хе!», от которого его большой живот делал добродушно-колебательные движения. Но он тщеславился не только похвалой, часто заслуженной, своему уму и красноречию, но и любым, по самому пустячному поводу, вниманием к ному. Вадик был свидетелем, как Скиба, приехавший на институтский вечер в сопровождении своей дочери-подростка, был с возгласом восторга: «Александр Александрович! Вас с доченькой!.. Минуточку позвольте!», остановлен на ступеньках лестницы фотографом Лизутиным, выставившим в начальство объектив «Зенита», и, полуобняв за плечи дочь, позировал с такой откровенно счастливой улыбкой, как будто портрет его решили увековечить, по крайней мере, для окон ТАСС. Такое тщеславие Вадим считал вполне простительным для человека масштаба и возраста Скибы и потому, без колебаний, присоединился к тем, кто потакал слабости главного или, выражаясь кулуарным языком, «почесывал ему пятку». Но только Вадик это почесывание умудрялся исполнять столь тонко, что заподозрить его в льстивости было непросто. Так, обмениваясь впечатленьями с руководящим активом о только что прошедшем собрании, где выступил Скиба, Вадик, как бы между прочим, замечал, обращаясь к главному: «Вы бы видели Уварова (снабженца), когда он услышал ваше сравнение его со снулой мухой: он стал красным как рак; значит, подействовало», на что Александр Александрович отвечал тщеславным смехом, а актив — улыбками. Когда же Скиба взглядом, а нередко и словами прямо спрашивал секретаря: «Ну, как?» — имея в виду свою речь, Вадик, выразительно блестя глазами, скромно отвечал: «Ну, вы же видели реакцию зала», — и этого было вполне достаточно, чтобы поднять настроение главному. Зато уж, сам выступая с докладом, Вадим, ввернув где-нибудь для порядка шутливо-критикующую фразу в адрес Скибы, на комплименты ему не скупился, полагая, что это — возможно: во-первых, потому, что успехи филиала и в самом деле были связаны с энергичной деятельностью Скибы, а во-вторых, доклад, предварительно одобренный бюро, выражал теперь не лично его, Вадима Выдрина, мнение, а — коллективное. Так Вадик, уже не только номинально, как секретарь, но и фактически вошел в число немногих (Ненашев, Курбатов и главный инженер филиала Солодов), кому Александр Александрович доверял и на кого опирался. Второй, заключительный, рубеж «преодоления» Скибы был взят Вадимом несколько позднее, когда он заявил себя как перспективный архитектор.