В то время Вадим как ГИП вынашивал мысль о свободном, с учетом законов инсоляции[6], расположении домов внутри квартала взамен традиционной квадратно-прямоугольной планировке с ее ориентированием фасадов строго в направлении одной из четырех сторон света, вследствие чего одни квартиры осуждались быть навечно «солнечными», а другие — «теневыми». Свободная планировка, предоставлявшая, практически, любой квартире «право на солнышко», уже применялась тогда в Москве, Ленинграде, в столичных городах, но для условий Лесопольска такое объемно-планировочное решение могло явиться новшеством: то ли по инерции, то ли подчиняясь утвержденному Генплану, жилые кварталы проектировались филиалом по старинке, квадратами и прямоугольниками. Даже Скиба, казалось бы, противник всяких трафаретов, не обращал внимание на устарелость планировки, потому что занят был другой идеей. Всюду он пытался доказать, что, подобно развитию архитектурного ордера — от примитивизма дорического к нарядной усложненности коринфского — должна и будет усложняться и современная архитектура крупнопанельных домов, так что задача зодчества — форсировать этот процесс: искать и находить такие структуру и художественное оформление фасадов, такие цвет и фактуру наружных панелей, такие, наконец, пропорции и ритм балконов, лоджий, эркеров, чтобы уже теперь уйти от «дорического» облика жилых домов, хотя бы пока к промежуточному «ионическому». И Скиба не только говорил, но и много делал в этом смысле. Во всяком случае, первые построенные в Лесопольске безликие, бетонно-серые пятиэтажки отличались от домов последнего времени, с их разнообразием фасадов, облицованных керамической плиткой и усложненных гирляндами лоджий, как отличается человек в брезентовой робе от того же человека в выходной одежде. Воплощение проекта в жизнь — дело мучительной трудности, особенно для Лесопольска с его неразвитой материальной базой, — отнимало у Александра Александровича уйму времени и нервов (а он ведь исполнял еще и функции главного архитектора города), и у него, возможно, просто руки не доходили до пересмотра планировочных решений.
Единственно, кто мог явиться конкурентом в замысле Вадиму, был ГИП № 1, Барабанов, всегда, на совещаниях всех уровней, отстаивающий мысль о том, что элемент современного домостроения — это здание в целом, и поэтому путь к новым выразительным возможностям в архитектуре не в художественном оформлении или структуре фасада, а в композиции, тектонике, ритме и пластике объемов цельного квартала и микрорайона. Поговаривали, что Барабанов уже работает в этом направлении. Так что Вадиму предстояло превзойти его оригинальностью замысла. И, взвесив собственные возможности на этот счет, Вадим отправил Жорке Селиванову письмо с предложением места старшего инженера архитектурного отдела, и только-только успел, потому как Жорка, разочаровавшись окончательно в «Рудстрое», подыскивал проектный институт, куда бы можно было перебраться. Предложение Вадима должно было прельстить Селиванова еще и возможностью со временем осуществить в Лесопольске давнишний их замысел — строительство квартала из цветных домов.
Жорка приехал, и не один, а с женой Ларисой. К удивлению Вадима, Жорка отхватил себе красавицу — и мордашкой и фигуркой, — но удивление было приятное: Лариса с первого же дня их знакомства (по случаю новоселья Селивановых) стала незаметно строить глазки Вадику…
Жорка быстро нашел себя в отделе Ненашева, и тогда Вадим посвятил его в свой замысел свободной планировки жилого квартала. Идея Жорку воодушевила, и уже через несколько дней он приволок для показа с десяток ватманских листов, изображавших варианты планировочных решений. Вадим остановил свой выбор на одном из них: дома располагались в плане по спирали Архимеда, но так, что индивидуальный поворот каждого здания вокруг своей оси обеспечивал наилучшую инсоляцию.
Месяц спустя плодом их совместного творчества явился соответствующий проект. Но техническому совету под председательством Скибы пришлось рассматривать не один, а два проекта: второй, как и предвидел Вадик, был представлен Барабановым. Впрочем, «свободно организованная» планировка по спирали имела столь неоспоримые архитектурно-эстетические преимущества перед «свободно хаотической» планировкой Барабанова, что совет единодушно утвердил проект Вадима и Жорки, с единственной поправкой: продумать улучшение ветровой защиты квартала. И надо сказать к чести Барабанова, что он не только первым признал свое творческое поражение, но тут же подсказал победителям, как, ориентируясь на розу ветров, следует «довернуть» вокруг осей здания, чтобы они, не ухудшая инсоляцию, закрыли ветру доступ внутрь квартала.
Короче говоря, первенство Вадима среди архитекторов филиала было доказано — Скибе, во всяком случае, — и он, уже не скрывая своих намерений, сделал Вадика правой своей рукой, незаметно отодвинув на вторые роли Ненашева.
И судьба наконец улыбнулась Вадиму — досрочно: Скиба, выхода которого на пенсион ждали через год, вдруг получил профессорское звание и уехал в Куйбышев преподавать архитектуру; рекомендации профессора Скибы и директора Горпроекта Капителина оказалось достаточно, чтобы обком утвердил Вадима Петровича Выдрина главным архитектором Лесопольского филиала.
Должностной успех совпал у Вадика и с личным, интимного характера… Случилась эта неожиданность на даче у Курбатовых, где отмечали утверждение Вадима в должности.
Стояло бабье лето; дачный сад и возвышавшийся рядом лиственный лес окрасились в лимонно-желтые и винно-красные тона; и такого же цвета листва, как невесомая жесть, гремела под ногами на лесных тропинках и в саду. Вернувшись из лесу, компания собралась за накрытым столом, на веранде с распахнутыми рамами. Вечерело. Пахло яблоками и дымом бань, топившихся за огородом. Вадим, слегка уставший от долгого хождения по лесу, чувствовал себя именинником, но внешне был тих и скромен, хотя, разумеется, именно он был в центре внимания: завзятый тамада Курбатов, наполняя бокалы и рюмки, начинал с него, а жена Курбатова, обслуживая гостей, норовила положить в тарелку Вадика лучший кусок; директор филиала Ветлугин, большой любитель тостов, посвятил Вадиму прочувственный спич и поздравил его с назначением, главный инженер филиала Солодов, глядя на Вадика, сравнил значение главного архитектора с замковым камнем свода, на котором, как известно, держится вся эта конструкция; шутник и анекдотчик Ненашев, каламбуря и остря для всех, невольно поглядывал на Вадима в ожидании его реакции; жены приглашенных неустанно улыбались Вадику; Лариса Селиванова почти в открытую строила ему глазки; Светлана, сидя рядом с мужем, молодела от счастья, а Жорка от радости за друга пил до тех пор, пока не уснул за столом… Вадик всех благодарил, кого — улыбкой, кого — шутливой репликой, а затем, «под занавес», произнес несколько благодарственных слов, смысл которых был тривиален, но завораживающие особенности голоса Вадима придали им такую весомость, что оратор был вознагражден аплодисментами и единодушием порыва поднять еще раз бокалы с шампанским; после чего тамада объявил музыкальный антракт.
Танцевали во дворе, под звуки радиолы, выставленной на окно веранды, при романтичном полусвете вынырнувшей из-за облаков луны. И тут, как только объявили «дамский вальс», Вадимом завладела Лариса и уже не отпускала его от себя, благо что Жорка, перенесенный в комнату, дрыхнул там на раскладушке, а Светлана вызвалась помочь жене Курбатова убрать со стола и подготовиться к чаепитию. С Ларисой он танцевал впервые и был ошеломлен такой партнершей: ее ладонь не просто покоилась в его ладони: она излучала при этом какие-то странные токи, импульсами пробегавшие по его руке и сладостно отдававшиеся в сердце Вадима; ее другая рука не просто обнимала его за плечо: она, как ласковая змея, ластилась к нему, создавая ощущение любовных объятий; ее эластичная фигура не просто шевелилась перед ним в танцевальном па, а манила и дразнила его страстными движениями танцующей вакханки; а когда, уже танцуя танго в полумраке двора, она с неожиданной доверительностью положила ему голову на грудь, Вадик был сражен окончательно…
Собственно, танцы и подготовили их сближение: они только ждали момента для уединения… Когда Курбатов — шутки ради — сменив пластинку, поставил плясовую и в круг шатнувшихся по сторонам гостей чертом влетел развеселившийся Солодов и пошел, под поощрительные возгласы, хлопки и смех, выделывать замысловатые коленца, приседать и, подбоченясь, вскидывать вперед и в стороны ногами, Лариса вдруг шепнула Вадику: «Пойдемте в сад посмотрим, ладно?» — и в ту же минуту исчезла…
Он нашел ее в глубине залитого лунным полусветом сада, за одной из могучих развесистых яблонь, и оба они, в каком-то стихийном порыве, кинулись в объятия друг другу… А погодя, тихонько выбравшись из бани, они прокрались разными дорожками к танцующим, и угадали вовремя, потому что хозяйка скликала гостей к самовару…
…С тех пор они стали любовниками. Встречались они в обеденный перерыв в старом, дачного вида домишке, принадлежавшем знакомой Ларисы по совместной работе в аптеке (обе были фармацевтами). Ничего предосудительного в той связи Вадим не находил, полагая, что плохо только то, что может вызвать огорчение или обиды близких людей, но отношения его с Ларисой не могли доставить огорчений никому по той причине, что о них никто не знал и, кажется, даже не догадывался; к тому же оба они с Ларисой были супругами нелюбящими, и это, по мнению Вадима, оправдывало их обоих в собственных глазах. Свидания с Ларисой доставляли Вадику немало радостей и вскоре сделались ему необходимы так же, как был необходим, хотя бы раз в неделю, выезд за город, на лоно природы.
Новое положение изменило жизнь Вадима Петровича Выдрина на более размеренную и приятную. Жил он теперь в трехкомнатной квартире, принадлежавшей прежде Скибе, которую новый владелец не торопясь, в течение года, обставил так, что она, как две капли воды, напоминала мечту его недавней юности — роскошные апартаменты Медведя. Кстати сказать, никаких чрезвычайных усилий для оснащения своей квартиры Вадиму Петровичу и затрачивать не пришлось: все, что было для этого нужно — мебельные гарнитуры импортного производства (в каждую комнату — свой), восточные ковры, хрустальные светильники и люстры, столовый сервиз саксонского фарфора на двенадцать персон, подписные книжные издания и другие мелочи для дома, — приобретались как бы само собой, для этого и Лупатый оказался не нужным: нужно было только высказать желание на этот счет всегда крутившемуся под рукой снабженцу филиала Каштанову (что Вадим Петрович и делал в очень деликатной форме и как бы между прочим). Этого Каштанова он взял (взамен ушедшего на пенсию начальника снабжения) по звонку зама председателя горисполкома Триандафилова, и не пожалел о том: только что отслуживший в армии старшиной, Каштанов оказался парень хоть куда: птичьего молока мог раздобыть и — хваткий, энергичный, все делавший с приветливо-застенчивой улыбкой, главное же — скромница и не болтун. Правда, поначалу он допустил одну бестактность в отношении Вадима Петровича: прослышав, что главный — любитель пива, приволок ему домой ящик свежего чешского пива, а деньги принять отказался, ссылаясь на то, что этот продукт на базе списан как естественная убыль при разгрузке, на что Вадим Петрович ему ответил таким суровым взглядом, что Каштанов покраснел, как красна девица, и деньги взял, все до копейки, но эту единственную промашку молодого парня главный архитектор простил ему и позабыл ее.