Через неделю последовало приглашение Триандафилова, но только одному Вадиму Петровичу, и тот сейчас же понял, почему, едва только увидел жену зампреда: при обилии морщин, избороздивших ее смуглое лицо вдоль и поперек, она казалась форменной старухой в сравнении с холеноликим крепышом Триандафиловым, хотя, как после узнал Вадим Петрович, она была ровесницей мужу. Когда хозяин и гость основательно выпили (в отсутствие хозяйки, молча накрывшей на стол и тут же удалившейся), Триандафилов признался, что с женой фактически не живет уже несколько лет: хотел было развестись, но, жалея детей (их было двое, школьники мальчик и девочка), решил семью сохранить, условившись с супругой о полной своей свободе… «А женщин я, грешник, люблю», — мечтательно улыбнувшись, сказал Триандафилов, весь розовый от коньяка. «Однако, — добавил он тут же, — знаю, с кем, когда и… сколько», — и рассмеялся крепким заразительным смехом жизнелюба-удачника. Перед тем как усадить Вадима Петровича за стол, он показал ему свои четыре комнаты. Все они настолько были загромождены мебелью и разными вещами — стоявшими на верху переполненных посудой сервантов и даже на подоконниках всевозможными статуэтками, хрустальными и керамическими вазами, огромными, цветного стекла пепельницами, кувшинами, детскими игрушками и прочей утварью, — что напоминали склад хозяйственного магазина; но более всего удивило Вадима Петровича обилие ковров в квартире, устилавших сплошь полы и висевших едва ли не на каждой стене. Ясно было, что Триандафиловы, ни муж, ни жена, художественного вкуса не имели. Все же Вадим Петрович посчитал необходимым похвалить квартирное убранство хозяев, заметив только, что стиль его — он повел глазами по коврам — несколько восточный. «Вот, вот! — подхватил Триандафилов, полуобняв Вадима Петровича за плечи и ведя его к столу, отягощенному закусками и разного цвета напитками в графинах и бутылках. — А я хочу переиначить все на современный лад, как у тебя… Ты мне сделаешь для этого какой-нибудь чертеж?» Через несколько дней Вадим Петрович передал ему эскизный проект интерьера всех комнат, ванны и коридора, выполненный в цвете, рассмотрев который, сообразительный Триандафилов сказал: «Все! Половину ковров уберу, на их место, точно как здесь, развешу картины в рамах. Излишки мебели продам — простору больше будет». И сделал, как сказал…
Триандафилов любил иногда пофилософствовать за рюмкой хорошего вина и, видимо, почувствовав в Вадиме Петровиче надежного человека, высказывался так: «Иной обыватель, чаще всего анонимщик, норовит лягнуть нас, руководителей, за то, что мы имеем некоторые привилегии и, слава богу, о куске хлеба с маслом не думаем. А вот взять бы да спросить такого анонимщика: кто раньше всех на работу спешит? — руководитель; кто позже всех с работы возвращается? — руководитель; кто больше всех растрачивает дефицит из дефицитов — нервы свои? — руководитель; кого чаще других хватают инфаркты? — руководителей!.. Нет уж, вы меня извините, сказал бы я такому умнику, я, Иван Триандафилов, много для города делаю, можно сказать, здоровья своего не щажу — все об этом знают. А раз так, то и себя я забывать не собираюсь! Моральное имею право себя, свою семью не забывать, так-то вот, граждане обыватели! — сказал бы я им». Вадим Петрович с этой точкой зрения был вполне согласен, и вообще: ему нравилась откровенность Триандафилова, ибо то была откровенность сильного, уверенного в себе человека.
К чести Вадима Петровича, приобретая новых приятелей, он не открещивался и от старых, и они по-прежнему встречались семьями с Курбатовыми, Ненашевыми и Жоркой Селивановым. С последним, правда, все реже: Жорка начал раздражать его своим настроением. В самом деле, молодой парень — тридцать с небольшим, — а взгляды как у старика. Как только хватит лишку — а выпивать он, кстати, стал все чаще (хорошо хоть, не в служебное время), — так пошел: работа ему не нравилась: «Какое же здесь, к черту, творчестве, где оно? Так же, как на стройке, архитектор занимается нуднейшим делом — привязкой типовых проектов! Да это мог бы сделать любой, самый примитивный робот!.. Так же, как на стройке, даже больше, даешь заботы не башке своей, а бренным ноженькам: неделю, а то и две обиваешь пороги всевозможных инстанций, чтобы согласовать любую ерунду, типоразмер какого-нибудь встроенного шкафа!»; своей женой Ларисой был разочарован: «Не повезло мне с Ларисой, Вадим… Дом для нее все равно что гостиничный номер приезжему: для спанья. Обеды мы, то есть я, конечно, приносим из столовой: у нее, видишь ли, времени нет самой готовить. А чем занимается? Каждую свободную минуту бежит к трюмо повертеться: мажется, красится, подвивается, платья по десятку раз перемеряет…
И чуть не каждый вечер: «Жоржик, пойдем в кино… на эстрадный концерт, в поплавок-ресторан… или в парк, там джаз играет». А туда придешь — и хочется бежать назад; потому что тошно глядеть, как твоя жена — уж ведь не девочка! — зыркает глазами то туда, то сюда. К любому прощелыге, только подмигни ей, бежит с распростертыми объятиями. Несколько раз за полночь домой являлась, подшофе, как сам понимаешь. Все дни рождения отмечает: то одной подружки из аптеки, то другой, то какого-то провизора… Разве это жена?..
И куда я только, идиот, раньше смотрел?.. Будь теперь другой на моем месте, давно бы бросил эту вертушку, а я — не могу: все еще люблю ее, мерзавку… Спасибо хоть, бэби у нас нет»; и жизнь вообще тоже ему не нравилась: «Чем живем, к чему стремимся?
Делаем вид, что будто бы увлечены работой, а самих влечет к одному — хапнуть побольше. О таких, как ты, Вадим, я не говорю: таких, живущих для дела, — единицы. А остальные как с ума посходили: каждому подай на стенку по ковру, в комнату — полированные деревяшки, да еще заморского изготовления, потому что сами делать красивые вещи не можем. Каждый жаждет ездить в собственном автомобиле, отдыхать на собственной даче со всеми удобствами. Каждая соплячка мечтает напялить на пальчики кольца золотые, сунуть в уши серьги с драгоценными камнями! И ведь никто не скажет: «Стоп! Не туда идем, забурились, ребята!» Прав был Юлий Цезарь, когда вводил закон против роскоши: он понимал, чем грозит римлянам повальное стремление к роскошеству!»
И Вадим Петрович, зная, как необходимо бывает излиться человеку, терпеливо выслушивал Жорку, а выслушав, пытался вразумить его в другом порядке: говорил, что никакой такой жажды к роскошеству у нас нет, а есть лишь естественное стремление к обыкновенной, человеческой жизни, и эта увлеченность вещизмом пройдет, как проходит голод после насыщения; убеждал приятеля, что ничего предосудительного в поведении Ларисы не находит: настоящая женщина и должна быть немножко кокетливой, зато тебе завидуют, что у тебя такая красивая жена (и так говоря, Вадим Петрович, спокойно вспомнив собственные отношения с Ларисой, насмешливо думал: «Такие тюфяки и нытики, как ты, заслуживают, чтобы им рога наставляли»); а относительно характера работы в институте приводил примеры того, что делается лично им, при поддержке Триандафилова, чтобы упростить в городе систему согласования рабочих проектов и тем самым высвободить творческое время архитекторов. К сожалению, все эти доводы действовали на Жорку слабо: время от времени он напивался, а пьяный был нехорош, задирист, злоязычен, цеплялся с ревностью к Ларисе, та звонила, жаловалась Вадиму Петровичу… Но работал Жорка отлично, вносил в проекты много новшеств и, между прочим, закончил привязку своего любимого «цветного» квартала (к сооружению которого еще не приступали из-за отсутствия керамической плитки, поскольку местный керамический завод, вот уже год после сдачи, не могли никак пустить, и Жорка, кстати, пользовался случаем, чтобы, вместе с заводчанами, получше подобрать состав цветных глазурей для фасадов будущих домов). Ненашев был доволен Жоркой чрезвычайно, а сам Вадим Петрович, интуитивно чувствуя, что Жоркина башка ему еще пригодится, мирился с его хмельными художествами и продолжал держать его в своих друзьях.
Из старых привязанностей Вадим Петрович порвал по существу с одним только Лупатым, раз и навсегда, да и то не по своей воле…
…В тот день Вадим Петрович работал в своем кабинете, как вдруг отлично пригнанная дверь с каким-то резким всхлипом распахнулась, и через порог ввалилась грузная фигура Лупатого.
«Вадик, здорово!» — прохрипел он пропитым голосом и радостно устремился навстречу, колыхая своим бочкообразным животом, обтянутым грязновато-белой безрукавкой. «Садись», — пожав его жирную, влажноватую длань, сказал удивленный Вадим Петрович (Лупатый не имел привычки сам беспокоить его), кивая на ближайшее кресло. Лупа плюхнулся на сиденье и, отдуваясь, утирая мятым платком мясистую, свекольно-лиловую от неумеренной страсти к выпивке физиономию, сказал: «Ну и жарища, мать ее так!» — «Так как жизнь?» — тихим, нейтральным тоном спросил Вадим Петрович, продолжая делать карандашные пометки в пояснительной записке к проекту и давая тем самым понять, что рассусоливать у него времени нет. «Хреново, — тяжко выдохнул Лупатый и беспокойно заворочался в кресле. — Под следствие я угодил». «Доворовался», — подумал Вадим Петрович и посмотрел на Лупу с выражением внимания: мол, слушаю, слушаю… «Дело вообще-то ломаного гроша не стоит: продажа мебели частным лицам, прямо с базы. Сам понимаешь, оформляли-то мы через магазин, документы в порядке. Да подонок один, которому я устроил арабский гарнитур, меня же и продал. Ведь знал же, сука, что и его, как взяткодателя, к делу притянут, а все же написал в ОБХСС! И как только мразь такую земля на себе носит! — с ненавистью выдавил из себя Лупа, и его крупнопористое лицо с мясистым носом и большими блеклыми глазами навыкате изобразило искреннее негодование. — Выручай, Вадик!» — добавил он с тяжелым вздохом. Он выжидающе посмотрел на Вадима Петровича, комкая в руках платок, но тот, смиренно сложив на бумагах свои загорелые волосатые руки, молча, мимикой одной, выразил полнейшее неведенье свое, чем он может быть полезен Лупе. «Следователь мне сказал, — начал объяснять ему Лупа, — пусть, мол, Митрофанов, директор нашего Облторга, черканет пару слов, что разрешил… ну, там в порядке исключения… продажу гарнитура с базы, с последующим оформлением через магазин, и дело мы закроем, потому что, он сказал, факт взятки, за неимением свидетелей, не докажешь… Вадик, попроси вашего Триандафилова, пусть сделает звонок Митрофанову, ведь они кореша…» Вадим Петрович безнадежно покачал головой. «Что, скажешь, ты не знаком с Триандафиловым?» — подозрительно сощурился Лупатый. «Да так… по службе только», — сказал Вадим Петрович. «Так что, у тебя язык отсохнет, если ты замолвишь за меня словечко?.. Но за решетку же мне садиться из-за такой ерунды. Ведь у меня, сам знаешь, мал мала меньше, трое шпанят растут. Вадик, будь человеком, сделай, что прошу. Я-то тебе делал…» — «Это дохлый номер, Лупа, — сказал Вадим Петрович, показывая мимикой, как сильно он сочувствует Лупатому, и в то же время думая, что, если сразу не отказать, потом не избавишься от его домогательств. — Триандафилов — службист. Он знает: за такую просьбу его и с места могут попросить… тем более, что Митрофанов — законник». — «Знаем мы этих законников, — махнул рукой Лупатый. — Короче, — прервал он себя, впиваясь взглядом в спокойные, полуприкрытые веками глаза Вадима Петровича, — сделаешь, нет?!» — «Я тебе совет один дам, — сказал Вадим Петрович, выразительно глядя на Лупу. — Пок