ачальнику милиции Москвы, разрешающее архитектору Выдрину с семьей прописку в принадлежащей институту трехкомнатной квартире в Измайлово. «Так что увольняйтесь поскорей, Вадим Петрович, и милости просим к нам на работу», — с улыбкой единомышленника сказал Мартынов и подал Вадиму Петровичу руку. То ли из тактичности, то ли по незнанию, Мартынов ни в первую, ни во вторую встречу словом не обмолвился об аварии в Лесопольске, и Вадим Петрович это счел добрым для себя предзнаменованием.
Казанчееву он звонить не стал, зная, что тот находится в отпуске, и в тот же день — в пятницу — уехал в Куйбышев вечерним поездом.
…Обыкновенно, бывая в Куйбышеве, Вадим Петрович возвращался в Лесопольск электричкой, когда с ним не было его машины, но сегодня он решил поехать теплоходом: с Волги открывался самый красивый вид на новый микрорайон.
В ожидании «ракеты» Вадим Петрович позвонил из автомата домой Капителину, чтобы узнать о новостях и сообщить свои, но телефон не ответил: видимо, по случаю субботы Капителин отдыхал с семьей на даче. Вадим Петрович хотел было тут же позвонить домой, старикам, но передумал, решив, что позвонит уже из Москвы, когда переберется туда на жительство: тогда уж наверняка будет забыта эта неприятность, связанная с Валентиной, и они помирятся…
Ракета «Надежда», приняв пассажиров — совсем немного: на палубе остались свободные места, — заурчала мощными моторами, отчалила и, разогнавшись, полетела над гладью воды, румяной от раннего красноватого солнца; позади, за кормой, углом расходились длинные, кипенно-белые буруны. Вадим Петрович стоял у правого борта, облокотившись на перила, и, вдыхая родные волжские запахи, ощущая на щеках теплый ветерок, смотрел, как медленно, словно облака из кабины самолета, проплывает мимо берег, обрамленный зеленью кустарника. Под непрерывный рокот моторов, от которых приятно вибрировала палуба под ногами, хорошо было мечтать, и голова Вадима Петровича сладостно кружилась от вереницы мыслей все о том же — о яркой, перспективной жизни в Москве, которая ждет его…
Справа по борту приближался зеленый, бугристый мысок, там, за этим мыском, Вадим Петрович знал, прятался город, а перед ним — на самом берегу, рукой подать — глядели в небо башни цветного квартала. «Надежда», забирая влево, а потом направо, сделала крутой разворот и, повернув за мыс, открыла взгляду Вадима Петровича панораму Лесопольска. Но то, что он увидел, тотчас ожгло его как кипятком: наплывавший на «ракету» куст башен-девятиэтажек с его родным для глаза Вадима Петровича силуэтом, был, как гигантской тюремной решеткой, перечеркнут металлическими стрелами и башнями высоких кранов, на крюках которых, медленно снижаясь к земле, покорно висели расчерченные белоснежными швами зеленые стеновые панели с вмурованными в них балконными дверями и окнами; верхушки же трех ближних башен были уже срублены демонтажем. И едва только сознание Вадима Петровича оценило смысл увиденной картины, в глазах его потемнело, ноги подкосились, и, прежде чем он понял, что с ним такое, он уже лежал в недвижности на палубе… Потом, борясь с головокружением, услышал голоса: «Обморок… дайте нашатырный спирт… ничего опасного… отделался легким испугом», — но значение этой фразы он не уловил.
1981 г.
ЧЕЛОВЕК ИЗ НИИ
1ДЕНЬ ЛЕНИ МАРКИНА
Ему сорок лет, но вы ни за что не дадите ему столько, и случись вам обратиться к нему на улице, вы назовете его молодым человеком. Рост у него метр девяносто, вес — сто килограммов, и приятно располневшей фигурой он напоминает Пьера Безухова.
Стоит только взглянуть на его румяное, жизнерадостное лицо, на безмятежно-серые, с голубизной, глаза за стеклами очков, на его приоткрытые полные губы — и у вас поднимается настроение. Рассердиться, а тем более накричать на него невозможно: он обезоружит вас своей простодушной ребячьей улыбкой. Даже походка у него как у подростка-увальня: развалистая, с чуть приподнятыми лопатками и вялым помахиванием длинных рук. Впрочем, вполне может быть, что это — походка волейболиста. Когда-то, студентом, он играл в волейбольной команде, да и сейчас еще любит от случая к случаю порастрясти у сетки лишний жирок.
Говорит он тенорком, смахивающим больше на мальчишеский альт. Представляете себе такой голосок у великовозрастного дяди? И, может, поэтому сослуживцы между собой редко называют его «Леонид Сергеевич», как следовало бы величать научного сотрудника со степенью, а всегда почти — «Леня Маркин», то есть так, как прозывали его в школе и в институте.
Как у всякого человека, у Лени Маркина есть свои слабости. Он любит хорошо поспать и спит на отдельной кровати, сплошь полированной, на упругом матрасе, набитом морской травой, источающей свежие запахи. По утрам, когда его разбудит жена, он произносит спросонок: «Угу» — и продолжает лежать с закрытыми глазами, свернувшись калачиком, ощущая с той минуты утреннюю негу каждой мышцей своего большого, нежного тела и странно слыша сквозь пелену полусна свое уютное посапывание.
Так он блаженствует еще несколько минут. Потом поднимается, делает три-четыре небрежных движения руками, что означает у него гимнастику, и идет умываться.
Поскольку он частенько просыпает, а пожертвовать завтраком для него — трагедия, то времени на бритье у него не всегда хватает, и, посмотрев в зеркало на редкие белокурые волоски на своем подбородке и над верхней губой, он решает, что и так сойдет, что почти незаметно, и отправляется на работу небритым.
В лабораторию он является в чистом, наутюженном костюме, в свежайшей белизны сорочке и при модном галстуке, который может, однако, висеть вкривь и вкось на его коротковатой пухлой шее. За его одеждой тщательнейшим образом следит жена, вкусу которой может позавидовать художник-модельер.
Войдя в лабораторию, в комфортабельно светлую комнату, где вдоль стен сверкают никелем и стеклом новейшие приборы, он первым долгом обменивается рукопожатием с сотрудниками, каждого одарив своей открытой, широкой улыбкой. Потом садится за стол.
Постепенно, по негласной традиции, его обступают коллеги, и начинается оживленный обмен новостями, от радиогазетных сенсаций до личных, семейных событий. Особенно шумно они обсуждают спортивные новости, изощряясь друг перед другом в знании подробностей, и Леня Маркин здесь нередко одерживает верх, потому что зрелища спортивных состязаний — и в первую очередь хоккей и футбол — значат для него не меньше, чем коррида для испанца.
Наконец запас новостей иссякает, и сотрудники разбредаются по местам, на весь день зарядившись от шефа отличнейшим настроением, что способствует, как вы понимаете, повышению их работоспособности. Затем Леня Маркин надевает халат — в зависимости от того, обязательно или не обязательно его присутствие на эксперименте, и, мурлыча под нос какой-нибудь любимый мотивчик, отправляется с заданием к лаборантам…
Леня Маркин — агрохимик. В этой области ему принадлежит десятка два научных статей, пять из которых опубликованы индивидуально — во времена написания диссертации, а все остальные — в соавторстве с подчиненными. С тех пор как человек защитил кандидатскую и стал заведовать сектором, соавторство — естественная вещь, не правда ли? Леня Маркин тоже так считает. Он подбрасывает своим ребятам идеи, а они их разрабатывают. Такое разделение труда вполне ему импонирует. Он чувствует себя неким «мозговым центром» и, освободившись от текучки повседневности, может спокойно сидеть и думать. Так он и делает. Большую часть времени он проводит за письменным столом, листая научные фолианты.
Признаться, такая однообразная деятельность довольно скоро утомляет его могучее тело. Он начинает испытывать двигательное голодание и, отвалившись от стола, идет поразмяться и проведать друзей.
В НИИ он поступил тринадцать лет назад, по окончании аспирантуры, и немудрено, если учесть общительность его характера, что друзей у него навалом. Да и вообще, вряд ли найдется в институте человек, который бы не был знаком с Леней Маркиным или не был о нем наслышан. Такую популярность он снискал не столько как ветеран института, но, главным образом, благодаря своим общественным талантам. Когда Леня Маркин был еще младшим научным сотрудником, весу у него было меньше, а энергии больше. Не забывая двигать диссертацию, он с ходу впрягся в самодеятельность и в короткое время стал, что называется, ее душой. Ведь еще со студенческих лет полюбив самодеятельную сцену с ее театральной романтикой ярких огней, веселья и наградных аплодисментов, он появился в НИИ как мастер эстрады: он неплохо пел, преображая свой альт в хрипловатый баритон, аккомпанировал на гитаре, танцевал, как опереточный артист, и даже сочинял сценарии забавных скетчей. Неудивительно, что с приходом такого энтузиаста эстрадный ансамбль института года три удерживал первенство среди городских НИИ…
Но то было в прошлом. Теперь, когда он, охладев, расстался с этим увлечением, он вспоминает о прежних временах со смешанным чувством грусти и добродушного тщеславия: вот, мол, нет меня, и самодеятельность развалилась…
И все же слава Лени Маркина-артиста до сих пор живет в НИИ как предмет неистощимых разговоров, и среди тех, к кому он заходит поболтать, нет-нет да найдется кто спросит:
— Леонид Сергеич, а помнишь вечер в таком-то году? Ну и давали вы тогда дрозда, зал содрогался от хохота! — И начинаются воспоминания, которые бальзамом растекаются по сердцу Маркина.
Потом вдруг кто-то скажет:
— Что же ты, Леня, взялся бы опять за самодеятельность! У комсомолии не ладится без тебя. Сам видишь, какие дохлые вечера пошли.
Леня Маркин польщенно улыбается, но отрицательно качает головой:
— Не… не…
— Ну почему же нет?
— А!.. кому теперь это надо…
— Ты уж признайся: докторскую делаешь втихаря?
Леня Маркин и виду не подаст, что ему неприятен этот вопрос, и сразу же переключается на анекдот:
— Слышали анекдот о докторской?
— А ну…
— Старик профессор встречает своего давнишнего ученика, уже кандидата. А у того в руках огромный, раздувшийся портфель, того и смотри, по швам лопнет. «Что, — показывает на портфель профессор, — докторская?» — «Нет, — уточняет ученик, — ветчинно-рубленая!..»
Ребята гогочут, и вместе с ними смеется Леня.
Иногда он заходит к заведующему какой-нибудь лабораторией и, про себя позавидовав его отдельному кабинету, заводит разговор. Маркин знает: с солидными людьми и разговоры должно вести солидные. Поскольку ограниченных фанатиков науки среди больших ученых — единицы, то редкий из руководителей лабораторий не имеет своего серьезного хобби, и Леня Маркин, понемножку всем интересующийся, любителя литературы расспросит о журнальных новинках и о частной жизни писателей, меломана попросит просветить его по части музыки, заядлый театрал расскажет ему о нашумевшем спектакле, а любитель политики прочтет импровизированную лекцию о международном положении с такими деталями и таким блестящим анализом, который не всегда услышишь и по радио.
Пополнив запас своей эрудиции, Леня Маркин направляется в столовую, потому что время — обед.
После плотного обеда в профессорском зале включаться в научные занятия особенно тяжело. От желудка приятное тепло разливается по всему телу, мягко вступает в голову, туманит глаза, и веки Маркина грузнеют. Несколько минут он мужественно борется с дремотой, потом не выдерживает: облокотившись о стол, подпирает щеку и лоб своей широкой развернутой ладонью и, приняв позу углубленного в чтение человека, сам, пользуясь тем, что сидит спиной к сотрудникам и дверям, погружается в сладкую, чуткую дрему.
Обыкновенно стук двери или громкий вопрос мгновенно выводит его из сонного забытья. Леня вздрагивает, шелестит для вида страницами и, чувствуя, что не додремал, вновь закрывает глаза.
Никаких угрызений совести за такое времяпрепровождение Леня Маркин не испытывает, так как убежден, что не вздремни он эти несколько минут, не приведи себя в нормальную форму, производительность его труда резко бы упала, и ему, конечно, трудно возразить. В самом деле, чуточку вздремнув, он ощущает необычайный прилив энергии и, бодро поднявшись, «дозором обходит владенья свои»: поинтересуется у ребят результатами экспериментов, подискутирует с ними по этому поводу, даст «цэу» о направлении дальнейших исследовании и отправляется взглянуть, чем занимаются лаборантки.
Лаборантки Лени Маркина — молодые девчонки, студентки-заочницы. Они ценят шутку и веселое словцо, и шеф никогда не упускает случая позубоскалить с лаборантками, тем более что среди них ведь есть и хорошенькие, а Леня Маркин любит красоту. Взглянув затем в окуляр микроскопа на структуру клетки какого-нибудь гибридного злака и полистав рабочие журналы, он уходит к себе, с удовлетворением сознавая, что нравится помощницам. И он им действительно нравится демократизмом и благодушием, и они вовсю используют его доброту, без конца отпрашиваясь по своим делам… За глаза они ласково зовут его Ленечкой…
Так протекает его время и, наконец, приближается к четырем часам, роковым для Лени Маркина. В оставшиеся два часа мозг его отказывается воспринимать монотонные хитросплетения научных текстов. С тоской поглядывает он на стрелку часов, почти остановившуюся, и просто не знает, что делать и как убить эти два злополучных часа. Он сидит и размышляет: «Ведь научно доказано, что умственный труд утомительней физического. А раз так, то, значит, рабочий день ученого должен быть часа на два короче, ну хотя бы на час… Нет, восемь часов — это уж слишком!..»
Не знаю, во что бы превратили Леню Маркина два этих часа отсидки, если бы научная работа не была переплетена с системой административной и общественной деятельности, благодаря чему институт только и может называться «слаженным механизмом», и поэтому, по меньшей мере через день, во второй половине случаются мероприятия: всякого рода собрания, совещания, заседания и вызовы к начальству, — они-то и приходят на выручку Маркину, который, в принципе, хотя и противник административщины, но в данном случае не без удовольствия спешит на них, чтобы иметь приятную возможность переключить внимание с утомленного зрения на слух.
Тут следует заметить, что, пожалуй, единственным мероприятием, имеющим прямое касательство к науке, с уверенностью следует назвать заседание секций ученого совета, и тем не менее на них-то Леня Маркин идет без всякого энтузиазма, потому что научный вес его гораздо скромней, чем общественный, а если ему предстоит еще выступить там с отчетом, то он предпочел бы лучше промучиться за столом два последних часа. Дело в том, что в глубине души Леня Маркин самолюбив, и его легко ранят дотошные, а иногда до невозможности придирчивые коллеги своими бесконечными вопросами, от которых он с таким трудом отбивается… Но Леня Маркин человек отходчивый, и наутро он уже не помнит неприятных перипетий.
Если же мероприятий не предвидится и его предоставляют самому себе на два последних часа, то ничего ему не остается, как повторить свой дружеский вояж по институту…
Правда, в иной день ему случается вообще не думать о времени. То выпадет возможность поехать с утра в другой институт — и тогда он с обеда свободен, то вызовут за чем-нибудь в академию, то пригласят послушать защиту диссертации, а то — конечно, это редкая удача — Леня Маркин едет оппонентом на защиту…
Защита, где Маркин выступает в роли оппонента, и непременный после этого банкет — настоящий праздник для него, и он готовится к нему заранее, за целую неделю ощущая радостный подъем от предвкушения удовольствий. Он извещает об этом радужном событии жену, друзей, коллег, с веселой оживленностью рассказывая, где и кто защищается, и когда произносит имя первого оппонента, видного ученого, профессора, доктора, и прочая, и прочая, то весь сияет простодушным упоением, и не позавидовать ему в ту минуту просто нельзя.
Наконец желанный день настает. Леня Маркин надевает снежно-белую французскую сорочку с твердым, отлично пригнанным к его массивной шее воротничком, повязывает черный с красноватой искрой галстук, облачается в черный парадный костюм из тонкой английской шерсти, натягивает на ноги носки-эластик, точно такой же расцветки, как галстук, надевает модные голландские штиблеты, отливающие черным лаком, — и он готов. Остается только еще раз взглянуть на себя в трюмо, причесаться, заложить в нагрудный кармашек сложенный вчетверо мерсеризованный платок, с таким расчетом, чтобы сверх кармана оставить узкую, контрастную на черном фоне полоску белизны, и можно звать жену; а услышав от нее: «Хорош, ладно уж…» — отправляться. Такси, заказанное диссертантом, ждет его.
Вот он, высокий, почти элегантный в своем превосходном костюме, неторопливо поднимается по мраморной лестнице в старинный актовый зал с полуциркульными окнами, приветствуя по пути знакомых коллег, и подходит к первому оппоненту, чтобы с достойной, сдержанной улыбкой пожать его холодную старческую руку, затем — к председателю совета, дабы представиться ему, и, скромно отойдя к трибуне, где волнуется диссертант, свойским, дружеским тоном говорит ему несколько добрых, успокоительных слов. Чувствует он себя великолепно, легко, непринужденно, и ему очень хочется подойти и помочь диссертанту повесить плакаты. Но это конечно же неприлично.
Сама процедура защиты — скучна и утомительна для Маркина, но предстоящее внимание ему, как оппоненту, скрашивает его нетерпеливое ожидание…
Но вот, вслед за профессором-оппонентом, наступает и его черед. Леня Маркин выходит к трибуне и, пользуясь своим талантом чтеца-декламатора, с блеском прочитывает отзыв, почти не заглядывая в текст, и испытывает в те минуты очень приятное ему артистическое волнение.
Когда оглашают результаты голосования и к диссертанту подходят с поздравлениями, Леня Маркин жмет ему руку так искренне, так горячо, так щедро улыбается своей простодушной улыбкой, что раз и навсегда покоряет молодого кандидата.
А вечером, в банкетном зале хорошего ресторана, за длинным, красиво сервированным столом, где высятся бутылки с шампанским и коньяком, собираются те, кто оказался совиновником этого торжества. Искрится шампанское в звенящих бокалах, на молодых и старых лицах сияют улыбки, то здесь, то там произносятся тосты: за успех диссертанта, за науку и непременно за здоровье оппонентов. И затруднительно сказать, кто больше чувствует себя именинником — диссертант ли, взволнованно соседствующий с главным оппонентом, или же сидящий между симпатичными девушками Леня Маркин. Больше всех и обаятельнее всех улыбаясь, он делает комплименты дамам и, следя за выражением лица седовласого профессора, решается один-два раза громко пошутить. При этом он не забывает ухаживать за симпатичными соседками и время от времени отпускает им что-нибудь забавное из того арсенала фактов, которых он поднабрался от своих эрудированных сослуживцев. В короткое время он всех очаровывает, и дамы вслух говорят о нем: «Какой же он милый, наш второй оппонент…»
По мере того как бутылки пустеют, а жизнерадостный шум за столом все растет, многолюдная компания разделяется на более интимные группы, и в центре одной из них оказывается Маркин. Он в ударе. И без того высокий тонус его приподнят коньячком еще выше. Он без конца острит, смоется, улыбаясь, философствует, а душа его раскрывается для больших, глубоких чувств, и высечь первую искру в этой душе предназначено… женщине, и женщине красивой, потому что Леня Маркин любит красоту. На нее, такую женщину, самую красивую на банкете, он давно уже и длительно смотрит, к ней в основном обращает свое веселое красноречие.
В самый нужный момент вступает на эстраде джаз, и волна энергичной, странно будоражащей музыки смывает сидящих за столом к проходу и танцевальному пятачку. Джаз Леня Маркин обожает, потанцевать всегда не прочь и на танец приглашает самую красивую. Он танцует и, напевая под мелодию джаза слова на ухо партнерше, чувствует себя влюбленным. На третьем-четвертом танце он говорит ей, какая же она красивая, и, понимая по ответной улыбке, что это нравится, начинает потихонечку ластиться…
Потом, когда в банкетном зале гасят свет и веселье кончается, ему порой перепадает проводить красивую. Они сидят на заднем сиденье мчащегося такси и самозабвенно целуются… Простившись со своей мимолетной, несвободной, как все красивые, знакомой и, возможно, растревожив в этом, по ее словам, давно не любившем сердце надежду, Леня Маркин возвращается домой.
Рассказов о банкете хватает Маркину на несколько дней, а воспоминаний… такие воспоминания остаются в нем навсегда…
К сожалению, банкетные встречи выпадают на долю Маркина не чаще одного-двух раз в году, и ему самому такие события представляются наподобие оазисов в пустыне его обыденной жизни. А в обыденное время он вынужден изощряться в убивании двух последних часов и, дождавшись наконец звонка, едет домой.
Его дом — как у англичанина — его крепость. Здесь все есть, что нужно для отдыха интеллигентного человека, и только здесь он чувствует себя вполне счастливым.
Вот он входит, переоблачается в легкий, свободного покроя домашний костюм и, поужинав в кругу своей симпатичной жены и шестиклассника-сына, не по годам, в папочку, долговязого, отправляется отдыхать.
Признаться, его двухкомнатная квартира немножко тесновата для запросов кандидата, имеющего право на дополнительную площадь в виде кабинета, но передняя комната, со вкусом обставленная рижской мебелью, которую раздобыла где-то жена Лени Маркина, достаточно удобна. Он включает свой большеэкранный, современнейший из черно-белых телевизоров и усаживается в низкое удобное кресло, блаженно отваливается на спинку и вытягивает свои длинные ноги. В ожидании предстоящего матча или кино он протягивает руку к журнальному столику за пачкой газет и начинает их просматривать, но вскоре отбрасывает на место. Все газеты кажутся Лене Маркину удручающе скучными и однообразными, поэтому его интересуют преимущественно зарубежные новости и четвертая страница «Вечерки». Он любит читать объявления о защите диссертаций и некрологи. Втайне мечтая о докторской, он вывел утешительную для себя статистику: оказывается, докторов умирает больше, чем защищается, что вселяет надежду в Маркине ожидать в скором времени некоторых послаблений в жестких требованиях к докторским диссертациям.
Леня Маркин давно уже лелеет мысль о докторской, но осуществить благое намерение мешают ему всевозможные «но». Во-первых, докторская — это своеобразный свод кандидатских, а для того чтобы стать руководителем нескольких кандидатских и претендовать тем самым на авторство свода, нужно получить сперва лабораторию, — начальство же почему-то не спешит выделить сектор Маркина в самостоятельную лабораторию. Во-вторых, чтобы быстро сделать диссертацию, нужно применить какой-нибудь новейший метод исследования, например, математическое планирование, во много раз сокращающее время и количество экспериментов, но Леня Маркин никогда в ладах с математикой не был, и когда он представляет, сколько бы ему пришлось проштудировать книг по математике, у него заранее судорогой сводит челюсти от скуки. Существует и еще одно «но». В школе и в институте все предметы, за исключением разве что математики и физики, давались Лене Маркину настолько легко, что он не привык и не умел утруждать себя долговременным и напряженным, а порой — неистовым сосредоточением на каком-то одном предмете. Но ведь только при такой работе докторант может рассчитывать на успех, и Маркин отлично это знает. Но он также знает, что последствия такого сумасшедше-каторжного труда нередко приводили к неожиданно печальному концу, когда новоявленного доктора, вскоре же после защиты, хватал инфаркт. Ну разве может Леня Маркин — хотя бы и во имя докторской — пойти на такой отчаянный риск? Конечно, нет. Поэтому он сидит у телевизора и скромно мечтает о первом этапе: о получении лаборатории. «Наберу башковитых аспирантов, — грезит он с внутренней улыбкой, — а там видно будет. Потихоньку-полегоньку, глядишь — через десяток лет и докторская выскочит. Пятьдесят лет — совсем не много для доктора…»
В тайных своих мечтах он даже жене не признавался, и когда она, досадуя на инертность супруга, приводит в пример его ровесников, пишущих докторские, он отделывается шуточками или, развернув последний номер «Вечерки», тычет пальцем в объявление:
— О, читала?
— Что? — не хочет смотреть в газету жена.
— Корнилов-то из МГУ… все…
— Что «все»?
— Концы отдал.
— Ну и что?
— Как что?! Едва успел защитить докторскую — и конец. Нужна мне такая докторская!
— Но должен же к чему-то стремиться человек!
Маркин иронически улыбается:
— Жорка Сеничев вон всю жизнь стремился… Умница, честнейший малый. Когда-то я завидовал его таланту. А чего добился? Главный инженер СМУ. Мотается по стройкам без семьи и без угла. В сорок лет весь седой и голова дергается, как у психа. А твоя симпатия Зюзин? Двенадцатый год киснет в какой-то районной больнице и в результате спился…
— Зато какой он хирург! Артист своего дела!
— Тем более… Нет, милая, период романтики кончился, и нужно просто жить, жить со всей полнотой радости!
— А, ну тебя! — машет на него жена и уходит в соседнюю комнату.
Тут несколько слов придется сказать о жене Лени Маркина.
С Ниной, будущей своей женой, он познакомился на танцах в парке. Он кончал тогда аспирантуру, а она — медицинский факультет. Нина влюбилась в него. Что же касается Лени Маркина, то даже для жены остаются тайной его чувства к ней, потому что, несмотря на свой открытый характер, он имеет привычку о самых серьезных вещах говорить с такой улыбкой, что не сразу поймешь, где у него шутка, а где нет. И первое «люблю», как и последующее «конечно, люблю», он сопровождал улыбкой. Во всяком случае, прежде чем расписаться, ему пришлось пару раз подраться из-за нее. И Леня Маркин считает, что она того стоит. У нее миловидные, ножные черты лица, большие карие глаза под тонкими дугами бровей и блестящие черные волосы, мягкой волной обтекающие щеки и шею, а ее фигурка могла бы сделать честь любой акробатке.
Они живут уже четырнадцать лет, но она все так же молода и жизнерадостна, его жена, как в дни их знакомства, и Леня Маркин гордится ею, ее фигурой, свежестью лица, уменьем одеваться и ее хозяйской сметкой.
Характеры у них подходят друг для друга, потому что жена Лени Маркина такая же добрячка, как он сам. Но взгляды их порой расходятся, и прежде всего это касается досуга.
Два года назад Нина поступила в аспирантуру и, окунувшись в новую жизнь, сходную вольготностью со студенческой, почувствовала таком молодой азарт, что, словно желая расплатиться за трудные годы работы хирургом, когда у нее не хватало времени вырваться даже в кино, решила тряхнуть стариной и заявила:
— Хватит дома сидеть, Маркин! Мы с тобой ни черта Москвы не видим, москвичи называемся! Где мы с тобой бывали? В трех-четырех театрах? А их в столице тридцать два, не считая зеленых и летних. Мы же совсем еще молодые! Я хочу веселиться, хочу танцевать! Я мечтаю побывать во всех ресторанах, слышишь, Маркин, во всех, до единого! Каждую субботу буду теперь вытаскивать тебя в центр. Учти!
Леню Маркина поразила энергия жены. В самом доле, тянуть аспирантуру, и не без успеха, между прочим; тянуть хозяйство по дому; воспитывать сына, заботы о котором муж всецело доверил жене; успевать следить за своей красотой, да еще не забывать о развлечениях, — на такое не каждый способен. Но Леня Маркин стал слишком тяжел на подъем, чтобы разделять ее энтузиазм, и раздосадованная супруга пригрозила:
— Хорошо, Маркин! Кончу аспирантуру — увидишь, ни единого вечера дома не буду сидеть! Хочешь — сиди один!
На что Леня Маркин лишь улыбнулся:
— Давай, давай…
Леня Маркин — домосед, и этим все сказано.
Когда по телевизору нет ничего интересного, он сражается с сыном в настольный хоккей или с детективным романом в руках ложится на диван. Если же читать неохота, то можно сходить к соседям, перекинуться в преферанс или «сгонять» шахматный блиц, и так как Леня Маркин здорово набил на этих блицах глаз и руку, то возвращается он, как правило, ликующим победителем. Примерно раз в две-три недели к ним забредают гости, друзья по работе, и Маркины встречают их с таким же шумным радушием, с каким встречают близких родных после долгой разлуки. Гостей усаживают на диван-кровать, придвигают столик, ставят на него бутылку с хорошим вином, закуску — причем хлопочет, как всегда, хозяйка, а сидящий в кресло хозяин развлекает их беседой, — и как только телевизор загремит спортивным маршем, приглашают друзей посмотреть матч. Леня Маркин «болеет» всех темпераментней, то и дело шлепает себя по ляжке и вскрикивает резким тенорком:
— Ну!! Эх, шляпа! Такой мяч (такую шайбу) смазать!
После матча приглашают и заводят магнитофон. Пока распивается вино, компания слушает Высоцкого и спорит о политике.
Политические взгляды Лени Маркина — самые радикальные, и если бы вам пришлось услышать, как, сидя за столом, он режет правду-матку, как лихо критикует начальство и предлагает смелые проекты реформ, то вы бы ни за что не поверили, что это тот самый Маркин, что на собраниях сидит молчит с неизменным детективом в руках или, прикрыв за стеклами очков глаза, потихонечку дремлет. Но это тот же самый Леня Маркин…
В конце концов гости устают и от политики, и от танцев под магнитофон, и от хорошего лирического пения, и нужна разрядка. Тогда распаленный весельем хозяин просит сына принести гитару, кладет ее на колено и, огрубив свой голос под хриплый баритон, изображает Высоцкого. Это у него выходит классно, и ему горячо аплодируют…
А если он пьян и пьяны гости и за окном уже ночь, то Леня Маркин заводит «Лунную», открывает голубоватый томик Есенина и с чувством, с артистическим подъемом читает под звуки сонаты «Черного человека». Гости бешено аплодируют, и лицо Лени Маркина розовеет от удовольствия…
Но вот пора прощаться. Гости благодарят хозяев за вечер и уходят, от души завидуя этой счастливой паре. А счастливые супруги укладываются спать, и Леня Маркин мечтательно вздыхает со своей кровати:
— Нин, а хорошо бы нам купить цветной телевизор, а?
— Ну и запросы у тебя, Маркин! Каждое лето ездишь на юг, собираешься в заграничное турне, а теперь тебе еще и цветной телевизор! Спи-ка давай!
— Ничего, — успокоительно улыбается Леня, — вот поднатужимся — и купим. — И, выключив ночник, засыпает сном праведных.
2ЛЕНЯ МАРКИН ДЕЛАЕТ КАРЬЕРУ
Леня Маркин человек терпеливый, а терпение — великое благо; рано или поздно оно вознаграждается сторицей. Не прошло и трех лет после юбилея сорокалетнего Маркина, и предмет его вожделенных надежд — бразды правления лабораторией — оказались в его руках. Назначение это явилось следствием события неожиданного и трагического… Шеф Лени Маркина, несмотря на свой преклонный возраст обладавший замечательным здоровьем, едучи в автобусе, во время торможения налетел бедром на железную стойку, и тромб, образовавшийся от этого удара, привел старейшего из институтских могикан к скоропостижной смерти. В лаборатории покойного профессора служил один-единственный кандидат наук — Леня Маркин, и естественно, что он-то и остался преемником на этом столь ответственном научном посту. Правда, перед должностью его стояли три не очень-то приятных буквы «в. и. о.», но Леню Маркина сие не особенно обескураживало, ибо он рассудил, что ничего не существует более постоянного, чем временное; к тому же в институте ожидался в скором времени конкурс замещения должностей, и Леня Маркин, как свой человек в НИИ, имел все основания пройти по конкурсу и утвердиться в должности не менее как на пять лет.
Мысль о том, что наконец-то у него своя лаборатория, доставила Маркину такую радость, что несколько дней он ходил и блаженно улыбался, как влюбленный юноша. Но вот он перебрался в маленький, уютный кабинет покойного профессора и приступил к обязанностям «шефа»… Правда, среди сотрудников лаборатории модное это словечко применительно к Маркину пока еще не привилось, но сам Леня Маркин в душе называл себя шефом. Впрочем, он ничем не выдавал своего превосходства и внешне оставался таким же рубахой-парнем, как и раньше. Лабораторные приятели его по-прежнему могли зайти к ному в свободную минуту обменяться новостями, рассказать или послушать свежий анекдот, и только глаз особенно проницательного человека мог заметить начало сложных изменений, совершавшихся в его душе. И прежде всего это касалось честолюбия Маркина. Пожалуй, в каждом из нас, коль хорошо поискать, найдется червячок честолюбия, но в подавляющем большинстве случаев этот червячок, не найдя питательной среды, с годами погибает; у Лени же Маркина произошло наоборот: его червячок честолюбия стал неожиданно и быстро расти, а питательной средой для этого роста явилось то, что в той или иной мере сопутствует руководящей должности, — почет и уважение руководителю… Тут должен я признаться, что уважение, предупредительность, внимание, которыми пользовался Леня Маркин, глава лаборатории, были чисто внешними, как проявление одной из тех условностей, которые мы сами создаем и которым неукоснительно следуем, ибо Леня Маркин, как вы помните, ни на стезе организатора, ни на стезе ученого талантами никогда не блистал и поэтому не мог рассчитывать на подлинный авторитет среди коллег. Но тем не менее никто из них и виду не подал, что считает Леню Маркина не на месте, и тот небольшой ореол уважительности, которым — вполне, впрочем, заслуженно — окружали старого профессора, как бы по наследству перешел и к новому руководителю… Конечно, придирчивый читатель может обвинить сотрудников лаборатории в известной доле лицемерия, но, во-первых, как вы убедитесь позднее, вывод такой был бы слишком поспешным, а во-вторых, куда бы мы пришли, если бы тайное всегда и везде выдавали за явное и вещи называли своими именами? Разве можно допустить, что мы руководителя — того же Леню Маркина — начнем вдруг фамильярно называть по имени, на «ты», его порой неумные мнения в глаза называть глупыми, а начальственную грубость парировать тем же самым? Конечно, нет. Поэтому я — за уважительность в отношениях подчиненных к руководителю, я — за такую, если хотите, разумную условность. В конце концов, одежда — тоже условность, но ведь без нее мы не можем появиться и на пляже! Беда, однако, Лени Маркина — беда, разумеется, неосознанная — заключалась в том, что он условность принимал за чистую монету и с наслаждением жаждущего пил из чаши уважения, которая ему досталась вместе с должностью. Он пил, и хмель честолюбия приятно кружил ему голову…
Чтобы представить себе причину все более и более разжигаемого честолюбия Маркина, необходимо хотя бы ненадолго вообразить себя Леней Маркиным в руководящем обличье. Вот вы входите в свои лабораторные апартаменты и замечаете разительную перемену, происшедшую среди коллег. Еще вчера, когда вы не были начальником, сотрудник Иванов, здороваясь, едва кивал вам с натянутым видом, а нынче на его губах цветет открытая улыбка удовольствия при встрече с вами, и мысль о том, что вы признаны даже давним недоброжелателем своим, невольно поднимает вас в собственных глазах. Прежде, когда вы заходили в комнату сотрудников, наполненную деловитой суетой или шумом споров, никто на вас не обращал внимания, теперь же, едва вы только появились здесь, все разговоры, шум мгновенно смолкают, как звуки оркестра, снятые дирижерской палочкой; на вас устремляется множество глаз, все ждут, что скажет начальство. И хотя, быть может, вы зашли просто так, переброситься парой дружеских слов, вы тут же подтягиваетесь и, входя в начальственную роль, задаете два или три деловых, но мало что значащих вопроса. И вдруг убеждаетесь, что эти вопросы неожиданно приобретают особую значимость в ваших устах, потому что отвечают вам предупредительно, подробно и с полной серьезностью, и вам уже самому начинает казаться, что задали вы совсем не пустячный вопрос… Порой к вам в кабинет заходят за советом, и, уловив из слов сотрудника, какое мнение следует принять за самое разумное, вы первый высказываете его вслух, и сотрудник удаляется с полным убеждением, что приоритет в этом мнении, так удивительно совпавший с его собственным, принадлежит руководителю лаборатории. Положим, вы, как Леня Маркин, — специалист в довольно узкой области, но ваши подчиненные, исследователи самого разнообразного профиля, то и дело атакуют вас просьбами совместно обсудить то новую идею, то результат эксперимента, то черновик статьи. Отказать им в этом вы, разумеется, не можете и в один прекрасный день с удовольствием убеждаетесь, с какой непостижимой быстротой множится число заявок на изобретения и статей с вашим соавторством. Еще немного — и у вас не останется никаких сомнений, что вы превращаетесь в крупного ученого-универсала. Представьте далее, что вы, как Леня Маркин, не желаете обременять свой мозг усердным трудом и приходите в лабораторию, главным образом, чтоб насладиться должностью, но возглавляете вы коллектив отлично слаженный и работящий, благодаря чему лаборатория идет в числе передовых, — разве вы тогда не вправе назвать успехи коллектива собственным успехом? Что касается Лени Маркина, то он считал, что вправе. Да и стоит ли винить его в нескромности? Кому теперь вручали вымпелы и грамоты за первенство лаборатории? Лене Маркину. Кто получал повышенные премии в конце кварталов? Леня Маркин. Как в обиходе и для краткости называли лабораторию агрохимических проблем? Лабораторией Маркина. Кто от имени лаборатории принимал и чествовал зарубежных гостей? Леня Маркин! Так стоит ли удивляться, что не очень-то крепкую голову Лени начало покруживать? Он искренне уверовал в свою незаурядность, а может быть, и исключительность, и вскормленный на этой пище червь честолюбия его все рос и рос…
На его благодушно полном лице нет-нет да и появлялся отпечаток этакой подпольной величавости, от прежней походки, походки бывалого волейболиста, мало что осталось — широкие плечи распрямились, голова держалась прямо и уверенно, и во всей его неспешной поступи чувствовалась сила и спокойствие преуспевающего человека, так что, если бы вам случилось встретить его шествующим по коридору или двору института, вы бы сразу в нем признали важную персону. Убаюканный успехом, он сидел в своем уютном кабинете и, удобно развалившись в кресле, отдавался в минуты одиночества мечтам… Честолюбие, чем ни больше оно удовлетворяется, тем больше разжигается — в мечтах Леня Маркин уже видел себя замом по науке. «Ведь зам, — рассуждал наш герой, — человек далеко запенсионного возраста. Скоро он уйдет, и для меня имеются все шансы стать его преемником. Разве не моя лаборатория три квартала подряд удерживает первенство?»
Тут следует заметить, что если б к честолюбию Маркина да приложить еще тщеславие, он, вероятно, стал бы замом по науке. Но, к сожалению, Леня Маркин был тщеславен больше в грезах — по-маниловски. Вы помните, что он мечтал о докторской, но мечты свои оставлял до лучших времен? Но вот по милости фортуны явились эти «лучшие времена», и что же? — мечты его оставались мечтами. И когда, придя со службы, он по привычке заваливался на диван с детективом в руках или утыкался благодушным взглядом в телевизор, то на вопрос возмущенной жены, когда же он, в конце концов, возьмется за дело, Леня Маркин с тяжким вздохом отвечал, что если бы она знала, какая свалилась на него прорва работы и как это его выматывает, она не задавала бы ненужных вопросов. «Вот поставлю дело так, как надо, и тогда примусь за докторскую», — всякий раз обещал он жене. Но Маркин говорил неправду, точнее, он хитрил, потому что мысли о докторской находились у него теперь в теснейшей связи с мечтами о должности зама… «Ведь как только я стану замом, — прикидывал Маркин, — мне могут запросто присвоить докторскую степень за многолетнюю научную деятельность, по совокупности моих многочисленных статей…» И надо сказать, упования его не лишены были некоторых оснований…
Служебное время, так приятно заполненное честолюбивыми мечтами, приемами сотрудников и гостей, заседаниями в различных советах, а в свободные часы — чего там греха скрывать — оживленным обсуждением с ближайшими коллегами спортивных и прочих новостей, — время это для Маркина летело с быстротой приятного сна. Он блаженствовал в роли заведующего, а жизнь лаборатории шла своим чередом. На имя Маркина приходила масса писем, документов, директив, но он, почти не читая, переправлял их своим помощникам или же — за недосугом, как вы понимаете, — запихивал в ящики стола, и без того забитые бумагами, так что после, когда обеспокоенное начальство требовало от него дать срочный ответ на ту или иную корреспонденцию, Маркину приходилось затрачивать поистине героические усилия, чтобы извлечь необходимый документ на свет божий. Проблема, над которой трудился коллектив лаборатории, ставила все новые и новые задачи, решение которых во многом зависело от Маркина, но, не желая утруждать себя, Леня Маркин имел привычку оставлять больные вопросы на потом, будучи твердо уверен, что любое дело, рано или поздно, решается само… А между тем среди множества дел, осаждавших нашего героя, было одно, которое не только не могло решиться само, но требовало самого пристального внимания, участия и вмешательства руководителя — я имею в виду, конечно, работу с людьми, — и вот это-то дело и стало камнем преткновения в карьере Лени Маркина…
Коллектив подобен паруснику, плывущему в открытом море. Как бы удачно ни была подобрана команда, она есть сложное слагаемое людей самых различных характеров, взглядов, страстей и стремлений, и чтобы гармонично управлять столь разнородным человеческим материалом, капитан корабля должен быть не только превосходным мореходом, но и знатоком человеческих душ, в противном случае в команде в любую минуту может начаться разброд, а корабль рискует не дойти до намоченной цели. В этом отношении лаборатория агрохимиков ничем не отличалась от команды парусника: покуда в ней главенствовал профессор, обладавший завидным даром знания людей, он, найдя однажды равнодействующую в сложном векторе человеческих характеров, долгие годы не выпускал ее из своих старческих рук, и коллектив трудился как единый, слаженный механизм; но Леня Маркин выпустил из рук чудодейственную равнодействующую, а точнее говоря, она и в руках у него не была — он просто не видел ее, — и в лаборатории, некоторое время еще работавшей по четкой системе профессора, вдруг стали проявляться признаки разлада…
Первый камень в тишину и покой лабораторной жизни бросила Птицына, смуглолицая женщина с демонически-черными глазами, орлиным носом и таким могучим телосложением, что, когда она проходила по коридору, пол подрагивал под ее ногами. Ум ее, отнюдь не склонный к научным обобщениям, отличался той положительной хитростью, которую мы часто принимаем за собственно ум. Эта дама, наделенная горячим южным темпераментом и недюжинной энергией, вероятно, могла найти себя на производстве, но Птицына производственной карьере предпочла научную. Не имея ни степени, ни сколько-нибудь значительных ученых трудов, она тем не менее сумела втереться в доверие профессора и довольно скоро утвердилась в должности его заместителя. Впрочем, во времена профессора она занималась преимущественно мелкими административными делами и, надо сказать, с блеском справлялась с этой нелегкой работой. Когда ей случалось распекать опоздавшего сотрудника, то от ее пронзительного взгляда и железного голоса беднягу прохватывала дрожь. Разумеется, в лаборатории ее не любили, но… побаивались, тем более что она имела некоторый вес в верхах, у руководства института и министерства. Может показаться странным, но репутацию человека авторитетного Птицына снискала не как специалист, движущий вперед науку агрохимии, а благодаря удивительному уменью своему модулировать голосом, уменью, которому мог бы позавидовать любой артист. Что ни говорите, на нас огромное впечатление производит выражение, с которым произносится та или иная фраза. Можно, например, обозвать человека мерзавцем, и он не обидится, если сказано это ласковым тоном, и наоборот, произнесите ту же фразу экспрессивно — и человек оскорбится. В искусстве владения голосом Птицына достигла высочайших успехов. Самая обыкновенная фраза «Я иду к Потапову (заму по науке) » звучала у нее с такой весомостью, как будто она шла по вызову, по меньшей мере, министра. Убедительность, которой она достигала модуляциями голоса, не раз помогала ей одерживать верные победы там, где другой человек терпел поражения. И был случай, когда Леня Маркин, просивший в министерстве деньги на приобретение импортного оборудования, вернулся ни с чем, а Птицыной, на другой же день обратившейся с тем же самым вопросом, сопутствовал успех, и не последнюю роль в этом успехе сыграла убедительность интонаций и гипнотический взгляд демонически-черных глаз просительницы. Короче говоря, в лаборатории Птицына являлась личностью, с которой нельзя было не считаться, но Леня Маркин меньше всего обращал на нее внимания и, надо прямо сказать, недолюбливал эту особу…
И вот, почуяв организаторскую слабину Лени Маркина, Птицына стала исподволь прибирать к своим рукам функции руководителя лаборатории. На правах его зама она участила свои хождения к начальству и многие вопросы решала через голову Маркина, как бы между прочим, вставляя иронические замечания по поводу организаторской беспомощности новоявленного «шефа». И руководители НИИ, склонные всегда приветствовать энергичных работников, со временем привыкли к мысли, что в лаборатории Маркина фактически вершит делами Птицына, и, минуя руководителя, все чаще обращались к заму его. Леню же Маркина сие не тревожило, ибо он, храня свой душевный покой, не любил ходить по вызовам начальства. Но Маркин не предвидел всех последствий тонкой дипломатии Птицыной…
Неведомо для Лени Маркина по лаборатории пополз вдруг слушок, что Маркин — так себе, величина иррациональная, калиф на час, а вот Птицына — это да… Прошел еще один квартал — и лаборатория оказалась расколотой на две неравные части: большинство в спешном порядке сориентировалось на Птицыну, а меньшинство, симпатизирующее Маркину, подверглось тайной осаде этого большинства. Начались интриги, сплетни, пересуды, и тревожная весть о покушении на доставлявшее ему столько радостен кресло дошла наконец до Маркина…
Всякий раскол чреват опасностью, и когда Леня Маркин окинул рассерженным взглядом лабораторные дела, то убедился, в каком плачевном состоянии они находятся: квартальное первенство было утрачено, план по внедрению научных разработок сорван, и нервозность, этот бич производительной работы, откатывал лабораторию все дальше назад. Безусловно, он прекрасно понимал, кто играет первую скрипку в образовавшемся расколе и кто покушается свалить его с руководящего кресла. Но Маркин, как всякий человек, эмоции которого в мирном равновесии с разумом, упустил из виду простейшую истину: с людьми, подобными Птицыной, надобно и бороться их же средствами. Но Леня Маркин мог бороться — если только слово «бороться» применимо к нему — мог бороться лишь с открытым забралом. Но и тут, не решаясь в открытую схватиться с Птицыной, имевшей железную поддержку зама по науке, он обрушил весь свой гнев на сотрудников. Мысль о том, что его, чей научный авторитет подтверждается степенью, оригинальными статьями и изобретениями, предпочли ученой невежде Птицыной, привела его в ярость. И здесь произошла вдруг странная метаморфоза: мягкий, добродушный и уступчивый человек преобразился в грубияна. Пытаясь укрепить расшатанный лабораторный механизм, он вызывал к себе сотрудников и, взыскивая с них за плохую работу, кричал, весь красный от гнева, грозил строптивцам карами и даже стукал по столу своим огромным, мягким кулаком. Короче говоря, он вышел из равновесия. Возможно, грубость Лени Маркина была отчасти и простительна, потому что проявлялась она во гневе, а гнев, как известно, есть краткое безумие. Но коллеги почему-то не простили Леню Маркина, и, поскольку он крушил налево и направо, не разбирая, кто друзья, а кто враги, число его доброжелателей пошло на убыль с катастрофической быстротой. Как дым исчезла уважительность, которой наслаждался Маркин, и дело дошло до того, что один из строптивцев осмелился при всех бросить в лицо ему такую оскорбительную фразу:
— Да какой же вы руководитель, когда вы у себя в кабинете, в рабочее время, проводите инструктажи по теннису!
И Леня Маркин, который действительно увлекся в последнее время теннисом и несколько раз позволил себе с ракеткой в руке продемонстрировать коллегам приемы этой замечательной игры, до того переконфузился, что ничего не мог ответить наглецу.
Другой на месте Маркина принял бы исключительные меры для возрождения былого своего авторитета, он, может быть, пересмотрел бы весь свой кодекс поведения, но Леня Маркин, всецело убежденный в черной неблагодарности коллег, был охвачен чувством такой глубокой обиды, что заняться, мысленно хотя бы, простейшим социологическим анализом, чтобы сделать объективные выводы, совершенно был не в состоянии. Весь уйдя в обиду, он даже позабыл, что должен защищать своих немногих из оставшихся доброжелателей, и, когда к нему обращались с жалобой на интриги приспешников Птицыной, он только обещал вмешаться, но сам все оставлял как есть, искренне надеясь, что конфликт уладится и без его вмешательства.
У Маркина работала жена его ближайшего приятеля, одного из тех, с кем Леня Маркин проводил вечера за игрой в преферанс и шахматный блиц, и, когда эту милую, работящую женщину довели в лаборатории до слез и истерики, встревоженный муж, трудившийся в соседней лаборатории, явился к Маркину, и между ними произошел такой разговор.
— Слушай, Леня, — сказал ему друг, — я не хочу вмешиваться в дела твоей лаборатории, но неужели ты не можешь оградить Екатерину от преследований этой гориллы, Птицыной? Ты посмотри, на кого Катюха похожа: кожа да кости, один нос торчит.
— Ой, Костя, — вздохнул на это Леня Маркин, — если я начну заниматься разбором склок, мне работать будет некогда.
— Но о какой же работе может идти речь, если у тебя склоки завелись? Первым долгом нужно ликвидировать склоки.
— Ты думаешь, это просто?
— Может быть, и не просто. Но взяться за это дело так же необходимо, как очистить зерно от плевел.
— Вот, погоди, пройду по конкурсу, я тогда наведу порядок.
— А я бы на твоем месте не стал ждать конкурса. Мне кажется, в твоих же интересах взяться за дело сейчас и к конкурсу создать нормальный климат в лаборатории. Что ты, не в состоянии дать по рогам этой Птицыной?
— А тебе известно, что ее поддерживает зам? Ее просто так, голыми руками не возьмешь. Вот пройду по конкурсу, тогда и ей устрою…
— Ну смотри, старик. Тебе виднее.
И приятель ушел, затаив в душе обиду на Маркина…
Наконец объявили долгожданный конкурс. Спешно собрав необходимые документы, Леня Маркин понес их ученому секретарю, но тот сказал ему:
— Леонид Сергеевич… поймите меня правильно… Вы, конечно, вправе участвовать в конкурсе, но я бы вам посоветовал забрать документы.
— Почему? — опешил Леня Маркин.
— Видите ли, одно дело — не участвовать в конкурсе и совсем другое — участвовать и быть прокаченным на вороных…
— А что, разве ко мне есть претензии? — удивился Маркин.
— К сожалению, да… Руководство института считает, что вы не умеете работать с людьми.
— Гм, выходит, Птицына умеет работать с людьми, — оскорбленно выговорил Маркин.
— Упаси бог! — возразил секретарь. — Мы знаем ей истинную цену… Нет, на должность заведующего вашей лабораторией намечена кандидатура из другого института. По всей вероятности, она-то и пройдет по конкурсу.
И Леня Маркин, взяв документы, отправился восвояси. Когда были вывешены списки участников конкурса, фамилии Маркина там не оказалось, и кое-кто из приятелей Лени спрашивал его с удивлением:
— Старик, ты почему не участвуешь в конкурсе?
И Леня Маркин, делая хорошую мину при плохой игре, отвечал с добродушной усмешкой:
— А зачем мне этот хомут, лаборатория? Ту же зарплату я буду получать как завсектором, зато хлопот меньше.
В глубине души он, разумеется, был оскорблен такой несправедливостью — сменять его, Леню Маркина, на какого-то кота в мешке, варяга; и, весь уйдя в себя, он терпеливо ждал знакомства со своим преемником…
Но вот явился новый зав, обыкновенный кандидат, по виду не очень примечательный человек, такого же примерно возраста, как Маркин. Несмотря на свою непримечательность, он мгновенно оценил обстановку, отдал бразды административного правления Птицыной, а сам, как говорится, с головой ушел в науку, систематически и твердо прокладывая курс для докторской своей диссертации… А Птицына могла торжествовать: два-три самых яростных недруга ее, и в том числе Катюша, уволились, и в коллективе наступила тишь да гладь да божья благодать. Леня Маркин попытался было возглавить в своем секторе оппозицию новому лабораторному начальству, но, не имея ни определенной системы, ни сколь-нибудь твердой поддержки сотрудников, махнул на все рукой и, отказавшись от своих честолюбивых надежд, решил вернуться к прежней жизни без забот и треволнений.
Но вернуться к прежней, столь приятной жизни, вдруг помешала Маркину жена. По-своему истолковав фиаско мужа, она, едва он только приходил домой, принималась осыпать его градом упреков, насмешек и даже оскорблений.
— Эх ты, папочка! — говорила она с ласковой укоризной, и этот тон, а главное, слова казались Лене Маркину возмутительными. — Ну, на что ты способен, скажи?.. Руководитель из тебя не получился. Докторскую ты не делаешь. Все вечера ты проводишь за картами, шахматами или смотришь этот дурацкий футбол!.. Ты хоть бы взялся монографию писать! Бесхарактерный ты мужчина. Тюфяк ты, папочка! Илюша ты Обломов, вот ты кто! Неужели так и доживешь свой век Обломовым?..
И терпеливый Леня Маркин наконец взорвался, в доме разразился скандал, первый неприличный скандал в жизни Маркина…
Ну, скажите, что остается человеку, которого в самых лучших его устремлениях не поняли ни сослуживцы, ни родная жена? Конечно же куда-нибудь уехать, встряхнуться и забыть все неприятности. И Леня Маркин, спешно выхлопотав отпуск, сел в самолет и полетел на юг, к морю, «где солнце сияло и расцветала весна»…
3МАРКИН ЗАБАВЛЯЕТСЯ
Леня Маркин был далек от мира искусства, но кто из нас, обыкновенных смертных, не мечтает хотя бы на краткое время окунуться в романтичный мир богемы? И Маркин тоже не лишен был этой слабости. Вот почему, приземлившись в Симферополе, он приказал таксисту везти себя в Коктебель, в это лучезарное обиталище поэтов и художников. Как вы могли уже убедиться, организаторскими способностями Маркин не очень-то блистал, но что касается умения устроиться — в этом с ним могли сравниться лишь немногие. Приехав в Коктебель, он моментально разыскал одну из старых служительниц Дома творчества Литфонда и, поселившись к ней на квартиру, с удовольствием убедился, что живет на территории самой заповедной обители.
Наутро, чувствуя себя уже причастным к писательскому миру, Леня Маркин облачился в новенькие шорты оранжевого цвета, в белоснежную тенниску и, бросив на плечо махровое полотенце, отправился на заповедный пляж. И когда перед ним предстало ожидаемое препятствие в виде старой и сухой как вобла сторожихи с нарукавной повязкой, то на ее вопрос: «Пропуск ваш, молодой человек» — наш герой с удивлением ответил:
— Как, разве вы меня не знаете? Я — Достоевский из пятого корпуса.
И, обаятельно улыбнувшись старухе, с достоинством прошествовал к морю…
Море, белопесчаный пляж, кипарисы, южное богатство базара — кому это теперь внове, а тем более — Маркину, каждый год отдыхавшему на Черноморском побережье? Но одно дело, когда вы наслаждаетесь южной экзотикой вместе с семьей, на самой заурядной здравнице всеобщего предназначения, и совсем иное — когда, подобно Маркину, вы приезжаете на юг один, свободным как молодой холостяк и отдыхаете вы в заповеднике, где вам на каждом шагу может встретиться знаменитость. Чувство, которое вы испытываете при этом, непередаваемо, и, если вы попытаетесь выразить его одним словом — «блаженство», оно покажется вам банальным. Тем не менее, для краткости скажу, что именно блаженством был охвачен Леня Маркин, когда, растянувшись на теплом, мелком, как бисер, песке коктебельского пляжа, он загорал, убаюканный мягкими всплесками моря и нежным дуновением свежего, напоенного морским ароматом воздуха. Стоит ли говорить, что треволнения недавних дней успели улетучиться из его безмятежной души, и лишь единственная страсть могла его волновать теперь — азарт ожидания знакомств, интересной компании и развлечений. Те, с кем он желал сойтись — писатели, поэты и поэтессы, — ходили и лежали рядом и по виду ничем не отличались от обыкновенных смертных, но Леня Маркин знал, сколь обманчиво такое впечатление, и в ожидании счастливого случая с любопытством посматривал на этих людей, сумевших оседлать Пегаса. Некоторые из них казались ему удивительно знакомыми, хотя он готов был побиться об заклад, что никого из них не знает, ибо познания Лени Маркина в литературе, как ни прискорбно нам в этом признаться, были поверхностными, к тому же современных авторов он не читал и, не видевши их портретов, искренне сожалел теперь об этом. Впрочем, для одинокого человека да еще с таким общительным характером, как у Лени Маркина, нет ничего проще пляжного знакомства, и буквально на другой же день приезда исполнилась его мечта — он познакомился с одной из популярных поэтесс, настолько популярной, что творчество ее, хотя и понаслышке, известно было даже Маркину. Представляясь поэтессе, Леня Маркин скромно назвался научным работником и, дабы исключить расспросы о своей прозаической профессии, добавил, что работает в почтовом ящике, чем вызвал неподдельное уважение в глазах собеседницы. Надо сказать, что ничего поэтического в этой поэтессе Леня не нашел. Лицо у нее было самое заурядное, фигура — и того заурядней, и только глаза были хороши, большие, ясные — в их глубине всегда таилась печаль. Не так давно она разошлась с мужем, известным писателем, и жила теперь одна, воспитывая сына-подростка. Естественно, больше всего ее волновала проблема воспитания подростков, и, увидев в Лене Маркине умного человека, она поделилась с ним своими мыслями на этот счет. Но Маркин испытывал полнейшее равнодушие ко всякого рода моральным проблемам и, лишь для вида поддерживая разговор, чуть не зевал от скуки. Однако скучать ему пришлось недолго: у Аллы, как мы условно назовем популярную поэтессу, оказалась целая куча веселых молодых друзей, прозаиков, художников, эссеистов и проч., — и очень скоро Леню Маркина приняли в этом кругу как своего: кому не понравится человек такой внушительной внешности, с такими мягкими манерами, человек, с добродушного лица которого почти никогда не сходит улыбка, да к тому же еще отличный игрок в преферанс, — игрок, разумеется, не по страсти, а удовольствия ради, гитарист и исполнитель популярных песенок?..
Маркин чувствовал себя великолепно в новой компании, и все-таки он был немножечко разочарован… Дело в том, что Леня жаждал увезти из Коктебеля запас пикантных литературных новостей, но литераторы предпочитали говорить о чем угодно, но только не о делах литературы; он надеялся услышать и, запомнив, привезти домой несколько модных идей и мудрых изречений, но, вместо мудрости, литературная братия расточала шутки, смех и анекдоты; он мечтал оказаться участником романтичных ночных пирушек где-нибудь на палубе судна, в открытом море, при свете луны и под звуки джаза, но литераторы самым скучным образом довольствовались «сухоньким» где-нибудь в кафе, а то и прямо на пляже, и о ночных пирушках никто даже речи не вел; он мечтал, наконец, увидеть здесь, в среде богемы, красивых юных дев, но, к величайшему удивлению своему, не встретил ни одной. Лишь выяснив у Аллы, что заработок литератора, даже наиболее известного из них, во многом зависит от случая и в целом значительно ниже его, кандидатской, зарплаты, Маркин понял свое заблуждение и с тех пор преисполнился чувством превосходства от сознания, что он — ученый, а не служитель муз. «Да, красивая жизнь у каждого в душе», — сказал себе Маркин и пошел на городскую танцплощадку, пошел не только танцевать и веселиться, но и в тайной надежде найти то «мимолетное видение», с которым он встречался на банкетах и которым он желал теперь владеть. И он нашел, ибо «ищущий да обрящет», как сказано в писании…
Представьте себе молодую, изящную женщину, провинциалку, впервые попавшую на южный курорт. Дома у нее остался муж, которого она не любит, и любимый сынишка, мешающий порвать ненавистные узы супружества. Представьте далее, что эта женщина по натуре своей жизнерадостна, весела, любит эстрадную музыку и замечательно хорошо поет и танцует. И вот, очарованная южной экзотикой, словно зовущей к счастью и любви, она встречает человека, который любит то же самое, что любит она, человека, внешний облик которого как нельзя более выражает ее идеал мужчины: он высок, широкоплеч и, несмотря на некоторую полноту, довольно статен; и у него такая обаятельная, покоряющая улыбка, — стоит ли удивляться, что эта женщина влюбилась в родственную душу, а родственной душой был, разумеется же, Леня Маркин… Да разве наш герой не достоин любви? Хотел бы я посмотреть на женщину, которая, однажды оказавшись в щедрых объятиях Маркина, устояла бы перед ним…
Леня Маркин тоже страстно увлечен был молодой провинциалкой. Его талант гитариста, любимые эстрадные песенки, которые она и он распевали в компании своих мимолетных приятелей, ежедневные танцы, интимные разговоры тет-а-тет на лавочке в ночной благоухающей тиши, а главное, психологический настрой влюбленных, — сделали необходимое дело, и в ускоренном темпе пройдя все фазы любви, они зажили счастливой жизнью молодоженов.
— Моя жена Таня, — представляя на пляже свою подругу литературной братии, блаженно улыбался Леня.
И литераторы, проницательно поглядывая на розовеющую от всеобщего внимания Таню, со вздохом отвечали ему:
— От души вам завидуем, Леонид Сергеич…
И только поэтесса Алла, дотоле дарившая его своею откровенностью, утратила вдруг всякий интерес к нему…
Насмерть рассердившись на жену за бесконечные попреки, Леня Маркин, отправляясь к морю, сиял обручальное кольцо с правой руки и надел его на левое, но, к чести своей, перед Таней он не стал разыгрывать разведенного мужа и в самом начале знакомства признался ей в истинном своем семейном положении. Но Таня, как все влюбленные, смотрела на отношения с любимым человеком сквозь розовые очки, и ей, охваченной радостью настоящего большого чувства, будущее рисовалось как непрерывное движение к счастью: Леня, приехав домой, во всем признаётся жене, и они разводятся; получив согласие на развод, он дает телеграмму Тане, и Таня, поступив точно так же, забирает сынишку и едет в Москву, чтобы навсегда соединиться с любимым… В том, что Леня испытывает такое же глубокое, всепоглощающее чувство, какое испытывает она сама, Таня даже сомневаться не могла, и мысль о том, что он, ее родной, любимый Леня, сделает все возможное и невозможное, чтобы никогда не расставаться с ней, казалось ей такой же истиной, как то, что снег белый, а трава зеленая, — известно ведь, что всем влюбленным свойственно желаемое выдавать за истинное. В общем, если чувства Тани выразить одним, двумя словами, то это были «восторг и упоение»; что же касается чувства Маркина, то его вернее было бы назвать удивлением с большой буквы. Наслаждение, которое он получал от молодого, страстного тела, настолько ошеломило его своей неожиданностью, что он, радостно смеясь в душе, уподобил себя тому простаку, много лет уже женатому, который лишь случайно узнал об удовольствии раздеть вначале жену, прежде чем укладываться с нею спать… И когда он окинул мысленным взглядом прошлые годы своей супружеской жизни, она показалась ему невыносимо банальной и пресной.
Как вы убедились, чувства Лени Маркина и Тани были несколько различны, но взаимное сближение обоим доставляло радость, а в радости дни похожи на мгновенья: влюбленные и оглянуться не успели, как пришла пора расставания… Перед разлукой грустное, тревожное чувство вдруг охватило Таню, ибо ей хотелось вновь услышать от любимого слова признании, под влиянием страсти первых встреч срывавшихся с уст нашего героя, но Леня Маркин, расточая комплименты ее красе, о любви своей не говорил ни слова. И тогда, забыв о женской гордости, встревоженная Таня спросила у него:
— Милый, скажи, ты… ты любишь меня?
— Конечно, — улыбаясь, ответил Леня Маркин, но тон, которым он ответил, не успокоил Таню.
— Ты любишь меня так же, как я тебя?
И Маркин, не желая лгать и притворяться, сказал с добродушной усмешкой:
— Ой, Таня… К чему эти детские вопросы?..
— Детские вопросы? — переспросила Таня, со слезами на глазах вглядываясь в Леню Маркина. — Ты называешь это детским вопросом?
— Ну, Танечка, успокойся. Ведь мы же взрослые люди, и мы должны трезво смотреть на вещи… Мы были вместе, нам было вместо хорошо, приятно… Но стоит мне и тебе вернуться домой, и, уверяю тебя, наш роман начнет забываться, как забывается приятный сон, и это естественно: человек живет настоящим…
— Как можешь ты так говорить? — глотая слезы и комкая в руках платок, спрашивала Таня. — Разве ты не видишь, не чувствуешь, как я люблю тебя?.. Ты — моя первая и навсегда единственная любовь, понимаешь ты это?.. Мысль о том, что я… я могу лишиться тебя, приводит меня в ужас, потому что ты — смысл моей жизни. Я… я не могу без тебя. — И она зарыдала.
И, тронутый такой бескорыстной преданностью Тани, польщенный Леня Маркин начал утешать ее:
— Ну, успокойся, успокойся. Я ведь ничего обидного не сказал тебе… Конечно, мы будем вместе. Но сперва мне нужно утрясти свои семейные дела. Развод — не такое простое дело, тем более что у меня — взрослый сын. Но я постараюсь… Рано или поздно я добьюсь развода. А пока нам придется встречаться украдкой. Ты ведь сможешь наезжать, хотя бы изредка, в Москву?.. Ну, и чудесно. А я возьму командировку и приеду к тебе… Мы обязательно будем вместе. Ну, иди ко мне, моя хорошая…
И, заключенная в жизнерадостные объятия Лени Маркина, доверчивая женщина нашла блаженное успокоение на его широкой груди…
Леня, у которого кончался отпуск, уезжал на два дня раньше, и, прощаясь с ним у турникета, Таня не замечая скопления чужих людей, бросилась к нему на шею и осыпала дорогое для нес лицо жадными, порывистыми поцелуями. А когда он пошел и, оглянувшись из толпы, с улыбкой помахал ей рукой, она, одновременно плача и смеясь, крикнула на весь аэропорт: «Милый, я люблю тебя!» — чем доставила невыразимое удовольствие Маркину, гордому от сознания, что окружающие видели и слышали, как он любим красивой, элегантной женщиной.
Весь аэропуть до Москвы он пребывал в отличнейшем настроении, и порой, когда он мысленно возвращался к упоительным часам интимных встреч с красивой Таней, счастливая улыбка мелькала на его больших, добродушных губах.
…Но вот он возвратился в НИИ. Бодрый, цветущий здоровьем, с красивым золотистым загаром на полном лице и веснушчатых руках, он вошел в лабораторию и словно внес с собою запах моря, солнца и веселое приволье курорта. И коллеги, даже те из них, кто в недавнее время имел обиду на него, встретили Маркина с таким радушием, с каким встречают родного человека после долгой разлуки, — да и то сказать: можно ли долго обижаться на такого простодушного парня?..
Бросив три-четыре беглых вопроса о делах и убедившись, что в его отсутствие не случилось никаких ЧП, Леня Маркин ударился в воспоминания о днях, проведенных в Коктебеле, с упоением доказывая преимущества и прелесть поездки на юг одному, без жены… Чуть позднее, оставшись в окружении мужской компании, Леня Маркин прозрачно намекнул, что интересы, пищу для которых он нашел на коктебельском побережье, носили не только эстетический и платонический характер, и, многозначительно улыбнувшись, стал вдохновенно пропагандировать взгляд знакомого философа-эссеиста о том, сколь необходимо и полезно научному сотруднику для стимулирования творческой его активности иметь молодую любовницу… И уж вовсе узкому кругу — близким друзьям — поведал наш герой о романе своем, присовокупив при этом столь фривольные подробности, что услышь его в эту минуту Таня — от любви ее не осталось бы и следа. Но ведь Маркин рассказывал об этом самым-самым близким друзьям, а Тани рядом не было…
Независимость, которую вкушал Леня Маркин, отдыхая в Коктебеле, настолько пришлась ему по душе, что, возвращаясь домой и не чувствуя к жене ни грамма прежней любви, он решил в отношениях с ней сохранить статус-кво. В день приезда, когда к нему на шею радостно бросился сын, скучавший без папы, Леня Маркин, приласкав его и одарив коллекцией разноцветных камушков, мог бы с тем же светлым чувством подойти к жене, вышедшей из кухни, — и примирение бы состоялось, — но он лишь сказал: «Здравствуй» — и прошел в свою комнату, холодно храня молчание. Справедливости ради следует сказать, что и Нина, из гордости, ей присущей, не очень-то стремилась к примирению. Защитив диссертацию, она была теперь доцентом и, в пику мужу, хотела доказать, что она преотлично может прожить и без него, — вот почему пристань супружеской жизни Маркиных стала трещать по всем швам, что было как нельзя более кстати для Маркина, ибо он имел полнейшее моральное право располагать собой по собственному усмотрению. Он участил свои поездки на теннисный корт, что дало ему возможность расширить круг своих знакомств среди таких же, как и он, веселых, независимых людей; все свободное время он проводил теперь с новыми друзьями: на корте, танцах, эстрадных вечерах, изредка — в ресторанах, но чаще — на чьей-нибудь квартире или холостяцкой даче, — и как же это было здорово, вернувшись за полночь домой, а иногда заночевав в веселой компании, ни перед кем не держать ответа.
Одним словом, Леня Маркин чувствовал себя вполне холостяком, а в холостяцкой жизни, что бы там ни говорили, есть своя прелость. Однако имеет она и свои недостатки: так Маркин, которого жена решительно сняла с довольствия, вынужден был сам готовить себе завтраки и ужины, стирать исподнее белье и гладить брюки, но Леня, прекрасно зная закон отрицания отрицания, понимал, что за всякое удовольствие надобно расплачиваться неудовольствием, и стоически сносил эти мелкие неудобства.
Естественно, что, раз вкусивши прелесть от общения с молодой, красивой девой, Леня Маркин устремил свою энергию на поиски Таниной преемницы, и она довольно скоро была найдена. Новая подруга Маркина не уступая Тане в привлекательности, имела перед ней одно неоспоримое преимущество: она была разведенка и как человек свободных взглядов не докучала Лене пошлыми мольбами о выдаче ей векселей на совместную жизнь, скрепленную узами Гименея.
Короче говоря, блаженство райской жизни вкушал наш герой и, понимая, как много он обязан Тане, впервые отворившей для него врата в неведомый чувственный рай, благодарил ее в душе.
А далекая Таня тем временем слала письмо за письмом любимому человеку. В первом послании своем, исполненном надежд и связанных с именем Лени радостных воспоминаний, она писала, что произвела настоящий фурор на службе: все твердили в один голос, что она помолодела после юга, похорошела и вообще — вся расцвела. «И этим, — признавалась Таня, — я обязана тебе, мой милый…» Попутно она сообщала, с каким огромным трудом, проявляя поистине актерские таланты, удается ей сокрыть от мужа радостные чувства свои и, изображая из себя больную, хранить любимому Лене верность…
Во втором письме, не дождавшись ответа на первое, встревоженная Таня засыпала его вопросами: не болен ли он, ее Леня? не случилось ли с ним что-нибудь? — и выражала опасение, что он не получил ее письмо. Она писала, что страдает, беспокоясь за него, что потеряла аппетит и начала дурнеть… И умоляла, чтобы он ответил ей хотя бы строчкой…
По доброте душевной Леня Маркин черканул ей несколько успокоительных слов и получил в ответ послание на двадцати страницах, каждая строчка которых пела восторгом и счастьем любви… Но у Лени, как у государственного мужа, каждый день расписан был по минутам, и на письма у него просто не хватало времени, поэтому он не ответил Тане. А Таня, веря и не веря в тревожные предчувствия, все изливала перед ним свои эмоции, от надежд переходя к отчаянию и от лирических признаний — к ревнивым подозрениям…
Бесспорно, Маркину приятно было получать любовные письма и еще того приятней — давать читать их близким друзьям, но в конце концов бесконечные повторы, содержащиеся в Таниных посланиях, наскучили ему — и он ответил вежливым коротким письмом, в котором просил ее философски отнестись к тому, что было между ними в Коктебеле, и не растравливать себя понапрасну никчемными сентиментальными переживаниями, потому что сантименты, писал наш герой, удел зеленых юнцов и девиц, а не взрослых, серьезных людей, какими являемся ты и я… Тогда он получил последнее письмо от Тани. Она писала, что, верно, Леня пошутил, и пошутил неудачно, потому что ему ли не знать, как она любит его, и назвать ее чувства сантиментами не только нехорошо, но и жестоко… Но она-то знает, уверяла Таня, что он, ее любимый Леня, просто неудачно пошутил. А может быть, он хотел испытать ее? Так пусть не сомневается: без него ей белый свет не мил, и случись, что он разлюбит ее — она не снесет такого горя. И Таня молила его освободить ее от страданий и написать хотя бы два слова: «Люблю тебя…» Но Леня Маркин, добродушно посмеявшись по поводу банальностей Таниной писанины, но ответил и на это письмо. И Таня замолчала…
В общем, жизнь нашего героя текла в полнейшей безмятежности. Он был любим, теперь уже третьей молодой, красивой девой, и он был счастлив разнообразием досуга своего, и хотя гипотеза философа-эссеиста не подтвердилась и Леня на себе не ощутил прилива творческой активности, но тем не менее в НИИ он был не на плохом счету: благодаря уменью своему распределять работу среди подчиненных, он в срок и с честью выполнял научные планы. И лишь одно обстоятельство порой нарушало его безмятежность — неопределенность семейных отношений. Дело в том, что углублявшийся разрыв между отцом и матерью пагубно сказался на характере сына: он плохо стал учиться, дерзил учителям и, связавшись с компанией уличных гитаристов, потерял вдруг всякий интерес к своим родителям. Маркин, естественно, слегка переживал за сына… но все-таки супруги мирно согласились на развод, и Леня Маркин только ждал момента — поступления сына в институт, чтобы, поставив точки над «i», зажить счастливой жизнью законного холостяка…
Примерно год спустя коса нашла на камень: Леню Маркина полонила молодая энергичная вдова, и он, так любивший личную свободу, оказался навсегда под каблуком своей новой жены.
1969—1974 гг.