Кончили, проверили: мотор работал как зверь, и Антон сейчас же подался к своей, сел и пошел с ходу.
— Спасибо, друг! — высунулся из кабины парень и белозубо ощерился. — Куда путь держишь?
— В Муслюмово, — буркнул Антон.
— А я оттуда. Счастливого рейса! — Он подмигнул, головой дернув, и покатил, не закрывая дверцу: Антона глазами провожал.
Антону же нужно было поспешать. Мало ли что… Вон поземок задул, стелются по насту снежные змейки, одна за другой, одна за другой. Кое-где и в колею наметает. А солнца и признаков нет: не пробиться ему сквозь облачное небо… Главное беспокойство — с морозом: больно уж слабнуть стал. Антон без рукавиц возился с зажиганием и даже не озяб ничуть. Может, к бурану?..
Молоковоз уже давно по бетонке газовал, а Антон все о парне думал. Думал про него, а вспоминал себя: таким же салагой когда-то за руль садился. Только тот небось классов десять кончил, а для него, Антона, с четвертого школа оборвалась. В сороковом, как батю забрили на финскую, — так там и погиб, — пришлось Антошке податься в пастухи: мать хоть и пластала в поле с темна до темна, а прокормить четыре рта — две, помладше, сестренки росли с Антошкой — невмоготу ей стало. В пастухах-то все ничего: сыт каждый день и для дома прибыток, а кнут! — хлобыстнешь с растяжкой по воздуху — пистолет и пистолет стреляет… Да только маета да скука целый день с коровами валандаться. Потому, может, и вырос Антон молчуном… Летом — в пастухах, зимой — на конеферме, так и перебивался, пока не подрос. А потом его в МТС приняли, учеником слесаря… Потом в район подался, на курсы шоферов… И вспомнил Антон, как сдавал на права…
На дворовой стажировке смело себя чувствовал, а на улице… Вспомнил: сидит за рулем, возле инструктора, в старом, разбитом «газоне» — по бортам у него буквы кричат: «УЧЕБНЫЙ», — и хоть не Антон от людной улицы, а улица от него шарахалась в стороны, все равно с опаски «не наехать бы на кого», у Антона пот градом высыпал. «Вольней держи рулевое. Баранку отломишь», — смеялся инструктор, а как въехали на мост, скомандовал: «Останови!» Антон сбросил газ, собрался тормознуть, да вовремя опомнился: остановки ведь запрещены на мостах. Дальше поехал. А когда к гаражу возвращались, перед правым поворотом Антон не просто руку согнутую из окна выставил, а аж изогнулся весь, ширяя этой рукой вверх-вправо, за крышу кабины — мол, туда поворачивать буду. Вдругорядь насмешил инструктора…
Урчит мотор в нагретой кабине, самосвал мягко так, покойно потряхивает на сыпучих переметах, дымит-курится поземка вокруг, разве что наплывет иногда из степной глубины рослая скирда соломы, с нахлобучкой снега наверху, и обратно: степь — снега, степь — снега, сколько глаз достанет, вспоминается под такую погоду…
В лесхоз, от родной деревни за сто километров, послали Антона: сосновые хлысты возить к железной дороге. С год радовалась его душа шоферским правам, а потом стало все равно. Каждый день — глушь-тайга. Летом — гнус, жара, километр проедешь — вода клокочет в радиаторе, вылезай, холодной подливай: зимой, чуть зазевался, — хана радиатору, разморозил: стужа такая, что плевок на снег ледышкой надает. Каждый день все та же дорога, в осень, в весну, — насмерть разбитая лежневка: на один конец бревна наступил колесом, другим тебе по кабине шарахнет… Каждый день все тот же барак, чтоб ему провалиться. И с годами запил Антон… Пьяный становился дурным, в злобе хмельной колотил жену, пугал ребятишек, себя не помнил… Трезвый мучился своей виной, замыкался в угрюмости, вину свою замаливал неистовой работой, держался месяца три-четыре, не пил, и опять срывался… Давно бы бросить, к ляду, тайгу, уехать бы куда ни есть, да жаль было денег хороших лишаться: его работой вся семья жила — одежду всем справил, сестрам приданое, в деревне новую избу поставил своиым… Снялся с тайги, как мать умерла. Снялся и в город уехал. С тех пор дал себе зарок Антон — не пить. Да легко ли удержаться от этого чертова зелья! «Закладывать» с получки, с аванса вошло у шоферни в привычку. Откажешься — смотрят на тебя как на куркуля…
Вон он и совхоз, из-за сопки развернулся, — рукой подать. Заметенные снегом дома, избенки, длинные сараи ферм к сугробам прижались, будто от морозов хоронятся… А по правую руку белая петля реки огибает село, и на ней, подальше от села, плотину совхоз возводит: водохранилище замыслили для птицы… Летом и Антону пришлось на плотине с неделю шоферить.
Свернул на главную улицу, тише поехал. Рослые березы обок дороги сплошь заляпаны снегом, будто тут богатыри в снежки играли. А вот и кирпичная коробка конторы: с карниза заснеженной крыши свисает частокол прозрачных сосулек. Стоп, приехали…
Антон только дверцей хлопнул, а уж к нему двое бегут: паренек в пушистом рыжеватом малахае и кряжистый мужик в распахнутой шубе. На бегу у первого смешно качаются уши малахая, у второго руки в полах шубы запутались. Кажется, это директор. Ну, точно: он.
— С пятой автобазы? — прохрипел директор. Остановился, задышал в лицо Антону теплым молочным запахом. — Значит, к нам… — Жесткие морщины на лбу у директора расправились. — Заявку мы, верно, давали камень возить с карьера, да придется тебе, милок, в соседний совхоз сгонять по срочному делу. С ним вот, — выпростал из-за полы руку и шлепнул парня по плечу. — Механик это наш, со стройки плотины.
Парень закивал, с натугой улыбнулся озябшим ртом.
Видно, в угрюмом обличье Антона почуялось директору несогласие какое-то, потому как он сказал, мигнув с хитринкой:
— Ты не тревожься, милок. Путевку мы тебе оформим с тоннами и с километрами. В обиде не останешься…
Да Антону-то было все равно: надо, значит, надо. Молчком влез в кабину, надавил на газ, пробуя мотор. Парень-механик громыхнул справа дверцей, сел, захлопнулся и спросил:
— Поехали?..
Директор крикнул, шум мотора покрывая:
— Ну, валяйте, ребята! Одно колесо чтоб там, другое здесь, — и потопал к конторе.
Поохали.
— Далеко? — посмотрел на механика Антон.
— Километров сорок, прямо по большаку, а потом налево…
Проехав по большаку, Антон пробежал глазами по небу. Небо было нехорошее. Со всех сторон запрудила его мутно-серая хмарь, и от нее отяжелев как будто, оно приспустилось, низко-низко висело над степью. А поземка уже не курится, но змейками вьется по насту, а по всей степи сплошняком шурует белодымными волнами, чуть не с верхом насыпает в колеи снежную присыпку. И ветер силу набрал: нет-нет да в лобовое стекло как хлобыстнет, как мокрой простыней. Понял Антон: глядя на буран поехали…
Парень отогрелся, расстегнул пальтишко, вытащил пачку сигарет.
— Закуривайте, — протянул Антону.
Тот качнул головой:
— Не балуюсь. — И вспомнил слова вечно хмельного бати: «Лучше пей, Антошка, но не кури!» Так и случилось, да лучше ли?..
Парень закурил, пыхнул дымком меж колен, улыбнулся Антону:
— Так что? Давайте знакомиться? Меня Александром звать. Проще — Саша. А мать меня Шуриком зовет. — В горло у парня заклокотало от смеха. — Я уже диплом защитил, а она все — Шурик, Шурик… А вас?
— Антон.
— А по батюшке?
— Просто Антон.
— А все же?
— Иваныч.
— Я с отличием кончил. Оставляли в аспирантуре. А я подумал: какой же из меня ученый без практики, и в Сибирь поехал… — Тот же радостный смех сдерживал в горле парень. — Мать в слезы: куда ты поедешь, ты ведь такой непрактичный, пропадешь там. Чудачка такая!
«Счастливая жизнь у парня», — вздохнул про себя Антон.
— Вот построим плотину, — покуривал Александр, — и разольется у совхоза озеро. Утки, гуси тучами будут нагуливать жир. Прилавки в вашем городе завалят птичьей свежатиной. Хорошо!.. А ведь сюда и дикие утки могут прилететь, верно? Только здесь не разрешат охотиться… А я поеду новую плотину строить. На большую бы ГЭС попасть! Вот где размах, правда?
Антон смолчал. Понимал, что парня может обидеть эта угрюмость, а не ответил: не мог Антон свою бирючью натуру пересилить, хоть разговор такой бесхитростный редко ему доводилось слышать. В кабине от такого разговора, как весной, повеяло бодростью и чем-то еще, может, молодостью жизни незнакомой…
— Буран, что ли, начинается? — поглядел в окно Александр. — Я здесь первую зиму зимую и в буран еще не попадал. Говорят, можно в трех шагах от собственного дома замерзнуть. Неужели правда?
— Бывает, — сказал Антон и подумал: как пить дать понюхаешь нынче бурана…
— А у нас сегодня чэпэ случилось. — Левую руку парень забросил за спинку сиденья, правой, чтоб меньше трясло на снежных переметах, схватился за ручку. — Дизель-молот отказал. Старый он уже, компрессия слабая. Кольца нужно менять. Кинулись, а в запасе ни одного кольца. А нам как раз плотников подбросили. То не было, не было, а то сразу двадцать человек прислали. Зверь, а не бригада. За один день, вчера, триста свай ошкурили! А с утра сегодня — простой… Если не наладите молот, сказали, завтра же расчет берем и снимаемся на другую стройку. Ищи их, свищи потом… А без плотников весь план к черту пометит. — Голос у парня упал.
Антон спросил:
— Так чё, кольца, что ль, едем добывать?
— Ага… Мост там построили, у того совхоза, а дизель-молот не увезли еще, на наше счастье. Начальник конторы — звонили ему — разрешил снять кольца, с отдачей, конечно…
Он всю дорогу толковал про стройку плотины, про нехватку машин, материалов, да только Антон слушал его вполуха: за дорогой теперь в оба следил. Колеи совсем замело, даже на третьей шел с пробуксовкой, аж кабина гудела от моторного рева. Меж небом и степью бешено крутился мелкий снег, синуга, белой крупой обсыпал ветровое стекло. Антон пустил «дворник», и тот замахал, как маятник, размазывал по стеклу, треугольником, снежную мокрядь.
…Пока до моста добрались, буран вовсю раскрутился. Степь и небо смешались в кромешную белую мглу, и на три шага не пробьешь ее светом фар…
Александр открыл кабину, ныряя в буран, — и ветром дверцу чуть не оторвало. Еле-еле закрыл ее парень, оборвал свист бурана, но облако стужи со снегом успело влететь в кабину. Антон дал чуть вперед, вывернул руль, освечивая фарами механика: спина его тенью качалась в снежной круговерти. Вон он нагнулся к темной махине молота, что врастяжку утоп в снегу, заорудовал ломом: чугунную чушку цилиндра сдвигает… и не стало видать за согнутой тенью-спиной… Александр с другого бока зашел: масляно-черно блеснул поршень, толщиной в пять «зиловских». Опять спиной загородил, что делает.