Антон навалился на руль, расслабился, отдых давая рукам-ногам, а глазами тянулся к механику… С десяток минут прошло — все копался парень. Застыл, поди. Антон потянулся к дверце, приоткрыл, и, едва спрыгнул в снег, его вместе с дверцей мотнуло к кузову. С матюком пересилив ветер, Антон захлопнул кабину и только шаг шагнул — к Александру буран его перебросил, в момент все лицо исхлестал мокрым снегом. Глянул на содранные — в кровь — пальцы механика, понял: стальные кольца из канавок поршня тужился парень пальцами выдрать! «Как их там учат, в институтах…» Ткнул его в бок: «Погрейся поди!» Куда там! Головой замотал, выбеленной снегом. А глядеть не глядит на Антона — срамно… Антон повернулся к машине и в три невольных прыжка очутился у дверки кабины. Достал из-под сиденья пассатижи, проволоки кусок стальной, вернулся к механику. Тот как ждал, сразу отвалился от поршня, замер, глядя на Антоновы руки. В два момента накусав пассатижами шпильки, Антон подсунул их под верхнее кольцо. Дерг! — и сунул кольцо в застывшие руки парня… В пять минут всю работу сладили и, закрученные вихрем буранным, чуть не в обнимку завалились в кабину, оглохшие от свиста ветра. Ташкент в кабине…
Пока Антон разворачивался, парень вроде в чувство пришел, утер платком лицо и сквозь дых тяжелый спросил:
— А проедем, а?
Антон кивнул на проступающие в свете фар снежные борозды:
— Может, не успеет след наш занести…
На кой это нужно — в деревне ночевать, а буран мог задуть на сутки, на двое…
На третьей, на полном газу, хоть с пробуксовкой, а поехали ходко, километров под двадцать — двадцать пять. Механик молчком сидел, дымил в темноте сигаретой. Сам, поди, не рад, что сунулся съездить за кольцами… А буран все жал. Ветреные пласты били в машину то справа, то слева. Казалось иногда: волны бьют в кабину…
Так с полчаса проохали. След недавней колеи оборвался: занесло вчистую. И поехал Антон наугад, по ударам ветра держал направление: справа било сильней и почаще. А на дворе не поймешь: день ли, ночь ли — дальним светом фар три-четыре метра дороги выхватывало из белого мрака, не больше. «Дворники» еле справлялись с работой. В щелях кабины стоял тоскливый свист «взюи-взюии, взюии», и сердце Антона екнуло в былой таежной тоске… Справа молчащий механик в ручку вцепился, глаз не отрывал от переднего стекла. Первый сугроб Антон заметил, когда уже врезался в него, но вовремя переключил на вторую — и с налету проскочил… Второй — тоже проскочили… В третьем — увязли. Антон попробовал дать «раскачку» — ни хрена, только колесами пуще зарылся. Выскочил из кабины в степь, за лопатой…
— Есть другая? — выскочил и Александр, с ног до головы ухлестанный снегом.
Нашлась и для него лопата. Откопались, обессиленные еле влезли в кабину. Антон раскачал машину как следует, выбрались насилу, дальше поехали.
Теперь приходилось чутко следить — увертывать машину от встречных сугробов. Не ехал, а брюхом полз самосвал по глубокому снегу. Нет-нет, зарывались колеса. Выручал Антона старый надежный прием: из снега трогался помаленьку на третьей, крупными оборотами, и как только мотор норовил заглохнуть с перегрузу — выжимал сцепление. И опять пошел вперед, с третьей же… На порожнем «газоне» ни в жизнь бы не проехать по такому снегу: слаба у него третья передача… Так еще проехали сколько-то, и только учуял Антон эбонитовый запах, остановился.
— Что, мотор? — испугался механик.
— Диски подпалились, сцепления. Остынут пусть…
Переждали, дальше тронулись. Так мало-помалу и двигались, и в буранной тьме уже ничего не разбирал Антон: не забуриться бы в овраг какой-нибудь…
И вдруг, как будто просветлело в степи, разом ослабли удары в кабину, и в сетке крутящегося снега тенью замаячил телеграфный столб. Отлегло на сердце Антона: значит, не сбились… А спустя немного проступила полузасыпанная снегом колея и уже не пропадала из виду: обрывочно тянулась впереди, и на третьей можно было гнать уже без пробуксовки. Учуяв конец бурана, механик проворно завозился с пачкой сигарет, чиркнул спичкой и, немного покурив, засмеялся:
— Теперь, как говорят, нас Митькой звали…
Митькой не Митькой, а буран и верно ослабнул, обленился ветер, и свет степи перебивал теперь свет машинных фар. Выключил их Антон.
— Знать, полосой захватило, — заметил.
— Ага, полосой, — подхватил механик. — Там как раз низина. В ней почти всегда крутит, даже когда бурана нет… Скоро дома будем. Вон, роща тополиная виднеется. От нее километров пять…
Все светлело в степи, и в кабине стало светло. Антон покосился на свои часы: шел только пятый час, а недавно казалось: ночь на дворе. Впереди проглянули крыши совхозных изб. Антон переключил на четвертую, и по твердой колее с ветерком погнал. У крайних изб и остатки бурана оборвало: две-три снежинки летали по воздуху, да быстрая поземка лизала снежный наст. Видно, и правда сюда не достал буран. У конторы, только тормознул Антон, механик схватил его руку, лежащую на рычаге:
— Ну, спасибо вам большое… Знали бы вы, как выручили нас… — Сам же глядел на него, как ребятишки глядят на портрет космонавтов. Не понимал парень, что сегодняшний день — обычная работа для Антона и что завтра-послезавтра — хоть и без бурана, может быть, — не меньше намотаешься, хотя бы и под том же экскаватором…
— Поедем-ка сперва в столовку, — сказал Александр. — Я вас таким борщом угощу!..
«Добряга ты, парень», — подумал Антон и сказал:
— Дома уж теперь пообедаю, — и протянул Александру путевку. Заметив, как набросился тот на нее со своей авторучкой, упредил: — Ты уж там по-божески приписывай: не примут ведь у меня путевку-то, — и полез из кабины машину глянуть…
— Что-то ты, Антон, — кха-кха, — совсем заработался. Первым приходишь в гараж, последним заезжашь, — кашлял и ворчал дед-сторож, отворяя ворота.
Антон поставил самосвал с другими в ряд, слил воду, сунул в радиатор шланг паровой, заглянул под кузов, попинал задубелые скаты — вроде все в порядке. И только к проходной подался, из темноты вынырнул Гаврюшин:
— Антон! Куда собрался?
— До дому, куда же…
— Пошли со мной.
— Куда это?
— Какое твое дело куда… — Подошел, сам весь расплылся в лихой ухмылке. — Анька-то моя… наследником разрешилась! Сын у меня, Антон! Понял? — и шлепнул по плечу Антона.
Из гаража вместе пошли по вечерней улице. В домах светили кое-где квадраты окошек.
— Так че, поздравить тебя? — буркнул Антон.
— Я вот только из родильного приехал! — орал на всю улицу Гаврюшин. — Вхожу, читаю в списках: Гаврюшина. Мальчик. Вес — четыре пятьсот, понял? Орел! — и тряхнул пород собой кулачищем. — Весь в меня! — Закачал головой от радости. — Ну, Анька, ну, Анька! Вот жена у меня, Антон, а? А сына Петром назову, и честь Петра Великого! И Алексеевич будет, как он же… Эх, заживем теперь с Анькой!.. Правее, правее держи…
Правее, на углу как раз, переливались желтым светом стеклянные стены кафе. «Иртыш» — краснела горевшая вывеска. Но был еще тут Антон и замялся у дверей:
— Ну, значит, пока, Лексей… Мне до дому надо.
— Ты чего это? — вылупил глаза Гаврюшин.
— Не пью я…
— Брось ерунду… Курица и та пьет! Пошли! — Гаврюшин сильно потянул Антона за руку к дверям.
— Говорю, нельзя мне, — уперся Антон. — Дурной я пьяный…
— Да ты что! За рождение моего Петьки сто грамм раздавить не хочешь? Кореш ты мне или нет?!
И стал в тупик Антон, заспорил сам с собой. Один Антон говорил: знаешь ведь себя, уйди от греха подальше. А другой, продрогший до самого сердца, вспомнил: сверкает на столе стакан с «Московской», рука берет его, подносит к губам, медленно пьешь, сдержав дыхание, и уже через минуту разливается по телу мягкое тепло, отходят закоченевшие руки и ноги, и горячая волна, вступивши в голову, будоражит смелые думы, и охота приходит высказать все, что скопилось за долгие дни молчанья…
«К тому же, — подумал Антон, — хоть Гаврюшин мне и не кореш, однако поболтать частенько подходит ко мне, более других мне знакомец, и не выпить с ним по такому случаю — значит обидеть человека…»
И Антон шагнул к дверям, примирив свои колебанья оговоркой: «Со ста-то уж грамм не будет худого…»
Вошли — и Антон зажмурил глаза от яркого света. Скинули чумазые полушубки — Гаврюшин из своего переложил незаметно бутылку водки в брючный карман, — бросили их за барьер, на пол раздевалки.
— Давай сюда, в кафетерий, — кивнул на стеклянную дверь Гаврюшин.
Антон шагнул за ним в небольшой аккуратный залец. Во всю стеклянную стену висела прозрачно-красная штора и блестели синтетикой крышек квадратные столы. Один только занят был: четверо парней грудились у тарелок с едой.
Гаврюшин усадил Антона за столик в углу, на жидконогий железный стул с красной обивкой, сунул в колени бутылку с водкой.
— Один момент! — мигнул и подался к буфету.
За стойкой зевала дебелая баба в крахмальном переднике. Гаврюшин — видно было — заулыбался ей, заболтал, замахал ручищами…
Теперь только, севши за стол — локти было разъехались на скользкой столешнице, — почуял Антон, до чего умотался: тело, казалось, краном со стула не поднимешь… Тепло тут сидеть — лицо загорелось — и пахнет хорошо: пельменями…
К столу подскочил Гаврюшин с подносом, выставил со стуком бутылку минеральной, две тарелки с селедкой в винегрете, хлеб, стаканы, поглядел на Антона:
— Может, ты горячего хочешь?
Антон махнул рукой: зачем, мол… А сам: стояла бы сейчас полная кастрюля каши с мясом — в один бы присест уплел. Гаврюшин сел, через стол, под прикрытием минеральной, разлил в стаканы водку и, не таясь уже, припечатал бутылку с содранной этикеткой к столу:
— Ну! За наследника! — и опрокинул в себя полный стакан.
Ухватив граненый стакан со своей половинной долей, Антон поглядел на прозрачную влагу-отраву, будто прислушался к ней, — и пить бы не надо и не выпить нельзя, — без решимости поднял и, не расцепив зубов, дых задержав, не выпил, а выцедил водку и тут же занюхал сивушный вкус кусочком ржаного хлеба.