Принялись клевать дюралевыми вилками винегрет с селедкой. Гаврюшин скоро же отвалился назад — пиджак на его плечах, загородивших Антону залец, по швам готовился лопнуть, — полез за пазуху, вытащил из кармана на стол красный картонный коробок. Открыл — там блеснул желтизной пузырек фигуристый, — закрыл, ласково шлепнул ладонью по крышке:
— Аннушке духов купил для передачи. Не взяли, собаки… — Радостно засмеялся. — Давай за Анюту дернем по малой! — и по полстакана еще плеснул из бутылки…
Момент угадал Гаврюшин: от груди Антона расходилось, в голову вступая, доброе тепло — сил недостало сдержаться, выпил и эти сто грамм.
— Он еще в родильном лежит, несмышленыш, а я ему уже качалку припас, — веселым шепотом басил Гаврюшин, а стол поматывало под его локтями, стакан звенел о бутылку. — И теща расстаралась, нашила там всяких ползунков, слюнявчиков… черт-те что только не нашила… Вот привезу скоро Аньку — заживем!.. С квартирой хреново дело: четверым тесно будет теперь в двухкомнатной. Ну да как-нибудь… Начальник автобазы новую «Волгу» получает, зовет меня к себе шофером. Я ведь на второй класс сдал… А что, пойду. За квартиру. Ему ведь только слово подсказать — и расширят. Верно я говорю?.. Есть тут что? — вскинул бутылку к глазам, выплеснул остатки в стакан, громыхнул стулом, вставая: — Погоди-ка. — К буфету опять побежал.
Этот жизнь туго знает, думал Антон. И везучий… Антону, так тому пришлось чистоганом выкладывать за свою кооперативную. Так уж, видно, жизнь устроена: одному пышки, другому шишки… Антон поглядел на шумливых парней в дальнем углу — там уже все было занято, — в табачном дыму тонули головы… Чего-то грусть начала разбирать Антона. Сказал себе: надо идти. Только не вставалось и не хотелось вставать с насиженного места. Говорить хотелось, выговориться кому-нибудь…
Гаврюшин притащил еще поллитру, по винегрету, тарелку икры кабачковой, сел, потирая грудище широкой пятерней, хитро-весело ощерился:
— Мировая баба эта Эмма. — На буфет кивнул. — Тут запрещено водку продавать, только коктейли. А для нашего брата всегда найдет чего-нибудь покрепче… — Бас его захмелел слегка.
Он сунулся было с бутылкой к стакану Антона, но тот упредил: ладонью накрыл стакан:
— Будет мне…
— Ну, ты эт брось, Антон, — обиделся Гаврюшин.
— Нельзя мне… Зарок я дал…
— Ерунда! — махнул рукой Гаврюшин. — Сколько ты не пил?
— Да как сюда устроился…
— Теперь уже можно. Это я тебе говорю. — И не успел Антон ладонью загородить, забулькало в стакане. — Время, брат, — лучший доктор! Ну, бывай здоров…
Выпили, закусили. Хмель как будто не брал Антона, только в груди непонятная досада копилась, и обидные слова сами собой вырвались изнутри:
— Ты вот мне скажи, Лексей. Ты пограмотней меня-то… Стажу у меня пятнадцать лет. Я машину, можно сказать, до последнего винта чувствую. А стал наниматься в автобазу, не машину мне дали, а чистый гроб. Лишь бы с рук спихнуть… Ладно, думаю, поработаю сколько-то… Я ее всю раскидал. Да ты же видал: с месяц я с ней валандался. Поршня заменил, клапана заменил. Ходовую скрозь пришлось перебрать. Ездить стал, план давать не хуже других… Осенью самосвалы новые получили. Тому дали, другому дали, а мне — хрен… Из энтих машин три уже разбить успели, а я все на старой… Нынче я с ней в буран угодил, думал, не доеду: порожнем и то рама трещит. Давно бы ее на металлолом изрезать. Неужто начальство не видит: я на ремонте больше стою, чем ездию. Хоть бы уж с капитального дали… У меня, чай, семья, пить-есть хотят. Я еще за квартиру не расплатился. Вот и рассуди… — С такого разговору Антон уже и не заметил, как еще по полстакана выпили.
Багровый от хмеля, Гаврюшин головой подался к Антону и локтем было красный коробок смел. Покосился на него, сунул в карман, снова уставился в Антона:
— Эх, Антон, Антон… В автобазе полтыщи шоферов, и разбитая машина не у тебя одного. Разве всем напасешься новых? Поэтому на новые сажают «старичков» или тех, кто на виду. Понял?.. А ты? Тебя же не видно и не слышно в гараже. Ты ни с кем даже поллитры не раздавил с получки. Так? Так. А на собрания ты ходишь?.. А-а-а. А нужно бывать, нет-нет да критики подпустить иногда. Начальство это любит, если работяга так, слегка, без перегиба, проедется… А на приеме ты был у начальника?.. Ну вот, видал… Ты что же, хочешь, чтобы тебе новую машину на блюдечке поднесли? Нет, брат, этого ты не дождешься… Ну, ничего. Не падай духом! Что-нибудь сообразим… Гаврюшин, брат, малый не промах… Ты его держись. Ха-ха… — Правый глаз у Гаврюшина лихо мигнул. — Давай… за новорожденного…
Но от слов Гаврюшина легче Антону не стало. Наоборот: навалилась на сердце, на голову мутная тоска и хотелось пить и напиться…
На прощанье хлопнул и еще «посошок»…
Оделись, пошли… На улице Антон всё жал руку Гаврюшину своей негнущейся, жесткой ладонью, благодарности бормотал и, как только остался один, побрел домой, совсем уже пьяный.
С порога, мучимый охотой добавить, заорал в темноту:
— Варька-а!
Из потемок наплыло на Антона бледное лицо:
— А-а. Никак пьяный!
Вспыхнул свет в передней.
Жалкие глаза жены озлили Антона:
— Молчи, дура!.. Сбегай-ка лучше-ка… — Скинул на пол валенки, полушубок.
— Куды сбегать-то?
— В магазин, дура! Похмелиться. — Коридор в глазах Антона пошатывало.
— Да отколь же деньги у меня, Антоша? На мясо вчерась заняла у соседки, издержали…
— Меня не касается! А бутылка белой… ну хоть красной… чтоб счас была. — И, босой, пошел на нее. — Ну! Кому сказано?!
Жена отшатнулась:
— Ей-богу, ни рубля нет… Получка же завтра…
— Добром не дашь, стерва, сам найду! — криком зашелся Антон и впихнул Варвару в комнату, где гремел телевизор. От него повскакали со стульев Танька и Костька, скрюченной бабой-ягой подскочила к Антону теща:
— Опять озорничаешь, антихрист! Погибели на тебя нет!
— Маманя! Не надо! — крикнула Варвара.
Антон пьяно шагнул к комодке, выдернул ящик, деньги ища, стал вышвыривать тряпки.
— Не надо, Антоша! — взмолилась за спиной жена и только разъярила Антона: в ярости развернулся Антон с откинутой рукой — отлетела Варвара.
Съежилась вся, залилась слезами меньшая, Танька, заголосил в испуге и злости Костька, кидаясь к матери, и на момент было очнулся Антон, заозирался, но вскрик нелюбимой тещи:
— Да что ж ты делаешь, душегуб ты этакий!!! — окунул его в новую ярость.
— А-а, старая карга! — вырвалось хрипом из горла Антона, и, ухватив стул, он грохнул им об пол…
С вытаращенными глазами кинулась к детворе теща, и кучей все, с криком и плачем, покатились к дверям. Один остался Антон. Телевизор только гремел разухабистой плясовой…
Антон выдергивал ящики комодки, расшвыривал в злобе тряпье, а с коридора врезался в музыку пляски крик детворы и проклятье тещи:
— Разбойник он! Всю твою жизнь загубил, кровопийца! Чтоб ему провалиться сквозь тартарары! Нет на него управы.
И грохнула коридорная дверь, весь шум оборвался. Антон как шальной метался по комнате — деньги искал, когда, как в тумане, увидел в дверях знакомо-чужую фигуру. Обличьем чужак походил не то на соседа-учителя, не то на механика Шурика, и только взгляд был чужой, как у автоинспектора, и этот жгучий, враждебный взгляд заслонил от Антона все прочее: чужак не успел еще рта раскрыть, как Антон, выхватив из обломков ножку стула, бессловесно зарычал и бросился на него. Он увидел страх на инспекторском лице, захлопнутую дверь перед собой и ошарашенно-тупо застыл с поднятой палкой…
Не час, не два куролесил Антон в безлюдной квартире, все деньги искал, а в жаркой, тяжелой голове билась злость и обида на тещу, жену, на детей, что убежали из дому, и еще на кого-то… Под утро он стал уставать и повалился в разодранной на груди рубахе на голый матрац, свирепо задышал, заматерился, тужась сообразить чего-то… И тут его брать пришли.
Он увидел троих в черных, перепоясанных ремнями полушубках и яростно кинулся на них, схватил кого-то за горло, кого-то поднял. Но его скрутили, набросили на плечи одёжу, поволокли по лестнице во двор, и в обессиленной злости крутил головой Антон, а из надорванного в крике горла уже не матерщина рвалась — еле слышный хрип…
Остатки ночи провалялся-промучился Антон на полу вповалку с пьянчугами. Сон не брал средь пьяной возни и выкриков матерщины, на куски разламывалась голова, тошно сосало в животе…
…Утром повели под охраной в ДОК[8], на работу. Глаза Антона глядеть не хотели на улицу, по которой вели, на солнечный, слабоморозный день, на тех, кто рядом брел; срамно было подняться глазам от грязного, в убитом снегу, тротуара, и ненавидел он себя с лютой силой. В ДОКе приставили штрафников к пилорамам, таскать на себе — по двое на большой фанерный ящик — опилки из подвала, да после часа работы встал завод; энергию отключили. Разбрелись по углам повеселевшие штрафники, украдкой закурили — у работяг куревом запаслись, забился и Антон в кучу опилок. Здесь его и нашла Варвара.
Встала перед ним старушкой богомольной — большеглазая от худобы лица, в черном повязанном платочке, в поистертой жакетке черного плюша, скрещенные руки к животу прижаты, — запричитала чуть не с плачем:
— Ты уж прости меня, дуру… Акт мы на тебя подписали. Больно уж ты буйствовал… К соседу мы схоронились, к учителю. Он и настоял насчет акта. Ну, мы, сдуру-то да со страху, подписали…
Может, и заплакала Варвара, только не видел Антон: сидел, обхвативши голову руками, маялся…
— На-ко вот, опохмелись маленько, — зашептала жена, и в руки Антона ткнулись светлая чекушка и кусок колбасы.
— Да ни к чему, — буркнул Антон. Водку, однако, взял, спрятал в опилках.
— На две недели будто осудили-то? — шепотом же спросила Варвара.
— На две…
— Срам-то какой, — заплакала, носом зашмыгала.
— Ну, будет, будет, — сказал Антон.
Из-за угла пилорамы показались черные милицейские сапоги в галошах: