— Ты зачем тут, гражданка?
— К мужу я… Повидаться…
— Не положено. А ну, выходи, — и увел Варвару.
Антон похмелился, съел колбасу.
Голове скоро легче стало, на душе только камень давил: в милицию еще не попадал Антон. Да и какая там милиция, в лесхозе: на тыщу километров округ — один участковый… Да уж лучше бы тогда отсидеть, чем теперь… С какими глазами в автобазу заявится? Что скажет начальнику? Что шоферам скажет?.. А ведь могут еще на собрание вызвать… А сосед-учитель? Такой обходительный: всегда сам первый здоровается. А ну-ка встретишь его на лестнице?.. И вообще: как дальше жить? Что делать?.. С Варварой опять же. Зарок давал не обижать бабу… Ну, теща, зануда, куда ни шло: пусть не встревает не в свое. Жила бы у себя в деревне, нет, приехать надумала. Да черт с ней, с тещей… А Варвара? Да она слова доброго от Антона не слышала, не то что в тайге, а и тут, в городе… С работы придешь, поужинал — и к телевизору: сидишь как приклеенный, молчишь. После картины — спать… И так каждый день. Разве это жизнь для Варвары?.. Сына и то никогда не спросил: как, мол, в школе-то у тебя… В выходные тоже: мастеришь чего-нибудь по хозяйству, и все молчком, все молчком… Так ведь разве виноват, что таким уродился…
И вспомнил вдруг Гаврюшина, вспомнил радость его… Как же: сын родился… Духи вон Аньке своей купил… А Антон? Да сроду он не покупал ничего Варваре. Принесет получку, сунет в комодку — и ладно: сама хозяйка купит что надо… Нет, негоже так жить, негоже…
Задумался Антон, задремал на опилках и увидел сон: будто на Восьмое марта купил Антон красный коробок с духами, принес, сунул Варваре в неверящие руки. Открыла жена коробок, обомлела… Тычком в плечо стряхнули сон Антона:
— Э! Разлегся тут! А ну, берись за носилки…
В подвале зашевелились «штрафники», и наверху уже стучали и размашисто фукали мощные лесорамы…
1970 г.
ЯЩУР
Людей на разнарядке, как всегда, полно: трактористы, рабочие, бабы… Кому надо и кому не надо. По лавкам вприжимку сидят, стенки подпирают, у стола сгрудились. Галдеж, суетня, через дым в окошко не провидишь. Захар Кузьмич охрип: кому говоришь, тот только и слушает, остальным — хоть бы хны.
Агроном Степан Иваныч телефонную трубку сует чуть не в нос Захару Кузьмичу:
— Директор!
Тот хрипит:
— Тише, товарищи, тише! — Сам, зажимая трубку между ухом и плечом, успевает подмахнуть кому наряд, кому заявление, кому требование.
Только бросил трубку, опять загудели в попритихшей было конторе.
— Чего он? — спрашивает Степан Иваныч глазами.
— Городских привезли в подмогу! — Встал, пачку «Прибоя», коробок спичек сунул в карман. — Агафье накажешь: пусть уж и на городских завтрак стряпает. Давай тут… командуй. — И пошел, трогая руками чуть сторонящийся народ. Сам думает:
«С чего бы это? На совещании: «Тебе не дам людей, своими обходись». А тут на тебе… Сказал бы загодя… Ни тяпок, ни лопат не припасено…»
На крыльце вспомнил: не на чем ехать. И конюшня — вот она, во дворе, да лошади из-за ящурного карантина на приколе. И мотоцикл — ижевский мотоцикл у Захара Кузьмича, с коляской, — пришлось из-за негодной резины поставить на прикол. Ящур…
До усадьбы, если напрямую, вдоль реки, полчаса ходьбы, да только все село перехвачено пряслом карантинным. Теперь одна дорога: округ села, через ящурный пост. С час протопаешь.
А вышел на улицу — ноги сами к реке заворачивают. Захар Кузьмич крякнул, напрямки пошел по-над яром. Глаза так и тянутся к небу, к реке. Сонная вода, и небо сонное, едва-едва подернуто синевой. Солнца еще не видать за избами, только краснинка в том месте, и краснинкой же отливает зеленая река. И поникшие ракиты на другом берегу — как тишину слушают.
«Эх бы… с удочкой посидеть», — вздохнул Захар Кузьмич.
Хотел вспомнить, когда в последний раз на рыбалке был, и не вспомнил: укатили те дни далеко за войну. А как пришел с войны, так все некогда. Плотничал с зари до зари, детей, хозяйство подымал, потом вытягивал семеноводство, а тут вот взялся отделением управлять… Какая уж рыбалка. И опять подумал: «Что за народ приехал?»
На городских ему не везло. Другим отделениям, как уборочная, студенты перепадают. Ему же, что ни год, пацанье да прощелыг городских суют…
— Здорово был, Захар Кузьмич!
«А, чтоб тебя…» По ту сторону прясла — санинспектор Игнашка. Откуда и взялся? Нога в сапоге хромовом, пригармоненном, закинута на жердину, в коленку локтями уперся. На Захара Кузьмича глядит с ухмылочкой тонкогубой, как на бабу.
— Далеко собрался?
Игнашка шоферил в совхозе — две машины угробил, — выгнали. А ткнулся в райцентр — через год в село инспектором вернулся. Районному начальству, слышно, Игнашка угодил, а ящур еще большую силу ему прибавил. И надо было назвать его по отчеству, да язык тяжелеет.
— Здорово. — Не сбавляя шага, Захар Кузьмич подошел к пряслу, недолго думая, — нырк между жердин.
— К-куда?! — Игнашка аж подскочил как ошпаренный.
— Чего горло-то дерешь? — покосился на него Захар Кузьмич. — Не был я у скотины, из конторы иду… Вишь, сапоги не замараны?
— А ты это вот видал? — Игнашка скакнул к столбу, скрюченным пальцем затыкал в прибитую жестянку, на которой им же намалевано: «Стой! Ящур! Штраф 20 руб.». — Думаешь, управляющий, так для тебя и закону нету? А ну, вертай назад!
Захар Кузьмич хотел сказать, что ночью только, когда с сенокоса ехал, на санпосту был и сапоги мочил в дезинфекции, но, поглядев на кривую от крика рожу Игнашки, только головой мотнул и пошел себе куда надо.
— Марья!! — благим матом заорал Игнашка.
От крайней избы:
— Ау-у!
— Свидетелем будешь. Вон, гляди!.. Ну, ничего, ничего… Он меня вспо-омнит!
«Сопляк!» — подумал управляющий, а останавливаться средь села да в Игнашкино оранье встревать — позору не оберешься.
Прошел шагов с сотню, обогнул детсадовский палисадник — вот она, при площади, и усадьба. У конторы — ого народу!
Девки — в штанах. Парней не особо густо. Кто на узлах, баулах дремлет, головы посвесив, кто возле машин, ЗИЛов совхозовских, топчется, а эти, в кружке, в волейбол шлепают. А галдеж, галдеж — не хуже базарного.
Проходя мимо, Захар Кузьмич глядит, слушает и никак не поймет: как будто не заводские, и студенты — не студенты. Эти двое, что на узле присуседились, толстоносые оба, в годах. А тот вон, на приступке стоит, с руками, скрещенными на груди, — вполовину седой, вполовину черный, очками золотыми блестит. Не старшой ли?
От машин разноголосье:
— …Тебе бы только пожрать, ограниченный ты человек!
— Черт знает, набили, как скотину, в кузов…
— А мне, девочки, ничего не надо. Мне бы только где-нибудь бы грохнуться на матрац и спать, спать, спать…
— …и гнали весь день и всю ночь на этих дурацких скамейках, сена, что ли, не могли бросить?
— Откуда у них сено? Сапожник — без сапог, колхозник — без кормов…
— Интересно, а речка здесь есть?
Захар Кузьмич усмехнулся: «Ишь какие…» А какие, и сам не знает. Проходя в коридор, прикинул: «Девок на прореживание свеклы, а мужиков-то, может, на постройку клунь?»
В коридорах лежат приезжие вдоль стен, на плащах, палатках. «Намаялись ребята».
В приемной пусто. Дверь в директорский кабинет не прикрыта. За ней гудят. Вошел потихоньку.
За столом директора — главный агроном. Возле, на стульях, носами к главному, — предрабочкома Потапов и чужой: голова босая, поперек шеи складка с палец.
Главный кивнул Захару Кузьмичу:
— Садись, Кузьмич. — И к Потапову: — Пришлось вот извиняться перед товарищами. Триста километров по бездорожью на низких сиденьях! Ну, неужели нельзя было сена организовать?
— Ящур же…
— У соседей могли бы взять.
— Так ведь и у них ящур. — Потапов единственным своим глазом хлоп-хлоп.
— Гм… Надо было тогда в райцентре заночевать. Это вы могли устроить?
— Дом-то приезжих всего на двадцать мест…
— Захотели бы — нашли где устроить. В школе какой-нибудь… — Глаза главного перескакивают со стола на Потапова и обратно. — Нехорошо, товарищ Потапов, нехорошо. За следующей партией поедете, учтите это…
— Нет, это возмутительный человек! — задергался на стуле босоголовый. — Я считаю, что ему вообще нельзя поручать такие ответственные дела. Представляете: ночь, ветер, люди продрогли, шоферы вторые сутки за рулем. Каждую минуту жди аварии. Говорю этому товарищу: «Давайте где-нибудь заночуем», а он и слушать не хочет, да еще, знаете ли, грубит. — Складка на шее босоголового набрякла краснотой. — А сам-то, между прочим, всю дорогу в кабине ехал, а мог бы, кажется, и женщине уступить.
Захар Кузьмич поморщился: «Вот ведь ляпнул, а того не знает, что у Потапова поясница на фронте автоматом прошита…»
Главный смолчал. Дакнул только, упершись глазами в стол, потом сказал похмуревшему Потапову:
— Я вас прошу: тех, кто поедет в третье отделение, проводите в столовую. А товарищи из института пусть еще немного подождут…
Босоголовый кивнул:
— Да-да, наши подождут…
Потапов поднялся тяжело, из кабинета побрел — ноги, будто костыли, ставит.
— Так вот, Кузьмич. — Главный провел пятерней по своим непокорным волосам. — Даем тебе людей. Люди серьезные. Из научного института, машиностроители…
«Строители, значит… Хорошо». — Захар Кузьмич довольно кашлянул.
— Первым делом всех накормить, устроить с жильем…
— Только учтите, — вдруг крутнулся к Кузьмичу вместе со стулом босоголовый и лицом оказался мал, у Федора-кузнеца кулак больше. На глаза виснут брови сажной черноты. — Оклады наших сотрудников в основном небольшие… У всех семьи, расходы, сами понимаете. А при выезде на село нам ведь только половину оклада сохраняют… — Брови у босоголового то и дело по лбу елозят. — Так что я настоятельнейшим образом прошу вас, Захар Кузьмич, создать нашим людям необходимые условия… Конечно, я не говорю о полной компенсации, но все же…