Чубатый, свесив тяжелую голову, неспешной развалочкой приблизился к «бабе» и поерзал сапогами в песке, отыскивая упор. Потом ухватился руками за петлю и, напрягая бугром поднявшуюся спину, стал медленно валиться назад. И с той же мерностью, незаметно отрываясь от земли, стала крениться «баба».
— У-ух! — вырвался вскрик у парней и опять все притихли.
Поставив чушку на ребро, чубатый переставил ноги и, убрав левую руку, другой подержал ее за петлю, как держат за рога упирающегося барана, потом разжал пальцы, и «баба», тяжко хукнув, сунулась в песок.
— О силач! — Валерка подпрыгнул на месте и шлепнул рукой по голой коленке.
— Ты погоди. Смотри, что дальше будет, — тихо сказал Александр.
— Ну и че… Доказал, подумаешь! — обиженно гудел внизу темноволосый. — Сила на миг — еще не сила. Пусть-ка попробует… — Он замялся, подыскивая, чем бы еще досадить чубатому… — вон, свежую лесину пусть притащит.
— И притащит! — закричали парии.
— Не притащит! — уперся темноволосый.
— Притащит! Гриш, а?
— Какую лесину? — лениво спросил чубатый, собираясь было надевать пиджак.
— Да хоть пластину метров так на пятнадцать, — сказал темноволосый.
— Пап, а что такое — пластина? — спросил Валерка.
— Половина распиленного вдоль оси бревна, — сказал Александр.
Парни тем временем спорили.
— А попытаю, — Гриша почесал затылок.
— На спор! — протянул ему ладонь темноволосый.
— На поллитру?
— На поллитру!
— Робя, разбивай!
Гурьбой пошли вдоль берега.
— Пап, притащит, как думаешь? — Глаза у Валерки блеснули азартом.
— Черт… надорвется, пожалуй. — Наметанным глазом конструктора он прикинул вес лесины: получалось не менее двухсот килограммов.
Парни отошли метров на сто, остановились у штабеля пластин, выбрали одну, взвалили на плечо Григорию. Гриша обнял ее правой рукой, вскинул плечом, находя центр тяжести, и, упершись другой рукой в бок, слегка пригнувшись, трудной рысцой заспешил по тропинке. Парни шли сбоку, не спуская глаз с товарища.
Метров через тридцать рысца чубатого сменилась мерным, выверенным шагом, и половину оставшегося пути он пронес пластину, покойно белевшую на плече, с видимой легкостью, затем внезапно сбавил шаг. Стало заметно, как он с трудом передвигает ногами и даже иногда пошатывается. Оставалось метров десять-пятнадцать, как вдруг парня стало мотать то вправо, то влево. Он остановился на минуту, потом побрел дальше. Полусогнутые ноги его двигались теперь еле-еле, как в замедленной киносъемке, и когда чубатого еще раз мотнуло тяжестью давившей пластины, у Александра сильно стукнуло сердце, что от волнения парень не дойдет и свалится.
Последние пять метров чубатый уже не шел, а словно бы подставлял под себя дрожащие ноги. И все же дошел. Последним усилием он швырнул с плеча пластину, и та, со звонким стуком ударившись о «бабу», отпрыгнула к копру и шлепнулась в песок, распластавшись во всю свою пятнадцатиметровую длину.
— Га-а-а! — радостно заорали парни, колотя по плечу проигравшего спорщика. — Гони поллитру!
Григорий, подвигав занемевшим плечом, вытер тыльной стороной ладони лоб, накинул на плечи пиджак и легко пошел к поселку.
— Да-а, — вслух подумал Александр, — такого парня посади в байдарку да натаскай немного гребной технике, не иначе как установит мировой рекорд.
— Пап, а как он стал таким сильным?
— От природы, сынок, и еще… от привычки к физическому труду.
— Пап, ну а ты… ты бы хоть сколько пронес бревно?
— Не задавай глупых вопросов…
Сзади послышался гогот гусей и тугое хлопанье крыльев.
Кажется, хозяйка пришла.
Они поднялись с травы и вошли во двор. В углу его белела стая гусей. Навстречу Александру шла с хворостиной в руке немолодая женщина в темном платье.
— Здравствуйте, хозяюшка.
— Здравствуй, здравствуй, милый.
— Мы туристы, мамаша, и хотели с вами насчет баньки договориться.
— Знаю, знаю, милый. Мне бабы сказывали. Да чо тут договариваться. Баня истоплена. Идите да парьтесь.
— Как же так… Наверно, сперва вы сами попаритесь?
— А куда нам спешить со стариком? Нам успеется. А вы с дороги, да, чай, завтра вставать рано…
— Да, но… Нужно, наверно, воды наносить?..
— Вода есть, слава богу. Хозяин-то мой на водовозке работает, привозит. За баней полны бочки стоят.
— Ну, спасибо вам большое. Тогда мы через часок придем. Только нас пятеро…
— Да хоть сколько. Приходите. Парьтесь на здоровье, — и, откинув хворостину, хозяйка побрела к крыльцу.
«Странный народ в этом поселке», — подумал Александр, спускаясь на берег. На душе у него стало весело.
Когда они приплыли к своим, сумерки уже совсем окутали лес, жар костра под котелком казался рубиновым. Рассевшись у костра на одеяле, принялись за ужин. Суп оказался с грибами.
— А, какое чудо! — похвалил Александр.
— Тут полно грибов, — сказала жена. — И белые и красные. За каких-нибудь полчаса мы набрали полную сумку.
— А что на второе?
— Тоже грибы. Только тушеные.
— М-м! — Александр покачал головой.
— Тушеные все же не то, что жареные, — сказала Алла. — Жалко, сковороды у нас не оказалось.
— А мы с Валеркой тоже время зря не теряли. Мы тут договорились насчет баньки.
— Да ну?! — встрепенулся Георгий.
— Угу…
— И когда можно попариться?
— Да хоть сейчас. Баня истоплена и ждет. Вы как, женщины?
— Я — нет, — сказала жена. — У меня глаза слипаются.
— А я уж потерплю до дома, — засмеялась Алла. — Я к ванне привыкла.
— Завидовать будете, — сказал Георгий. — Это же сила — русская баня!
— Между прочим, прямо отсюда мы можем добраться до города, — сказал Александр. — В шесть утра здесь проходит мотовоз с рабочими. Если заберет нас, то через десять-пятнадцать минут сядем в автобус, который ходит на Ветлугу. Как ты, Георгий?
— Конечно, поедем автобусом. Какой резон возвращаться…
— Ну и прекрасно…
В баню отправились втроем, мужским коллективом.
Это было здорово — сидеть в парной полутьме соснового полка, хлестать друг друга распаренным, крапчато обжигающим веником, ощущать, как разливается по телу, пробираясь внутрь — к костям и сердцу — мягкое тепло, чувствовать запах дымка и влажного пара, плывущего от раскаленных кирпичей. Когда вылезли в прохладный предбанник, Александр сказал:
— У-ух! Как будто не только тело, но и душу отмыл и отпарил. Хорошо! — и стал растирать полотенцем Валерку.
На дворе стояла ночь, теплынь, тишина, и усеянное частыми звездами небо казалось близким, как небо гигантского планетария. Александр поднялся на крыльцо, позвал в раскрытую дверь сеней:
— Хозяюшка!
В глубине зашаркали шаги, и, подпоясанная фартуком, вышла на порог хозяйка.
— Вот уж напарились, мамаша! Огромное вам спасибо.
— Не за что, милый. А больше-то никто не будет?
— Нет, больше никто не будет. Мы там вымыли за собой, долили воды в котел, подбросили дровишек.
— Ну и ладно. Спасибо.
— Сколько мы вам должны, мамаша?
— За что же это?
— За баню, за хлопоты…
— Господь с тобой, сынок! — Старуха всплеснула руками. — Какие же хлопоты?! Чай, мы и для себя топили. Ничего нам не надо.
Александру стало неловко:
— Ну что ж… Тогда еще раз спасибо.
— Ступайте с богом. — И, обернувшись в темноту сеней, хозяйка сказала: — Старик, в баню-то пойдешь?..
— Странная старушенция, — буркнул Георгий, светивший огоньком папиросы, зажатой в губах.
Александр промолчал.
Когда спускались к байдарке, где-то на укрытом тьмою берегу разухабисто рванула гармонь, и после виртуозного, с аккордами и переборами, вступления разнеслась над озером задорно-звонкая девичья запевка:
Сорок елок, сорок елок,
Сорок елочек подряд.
Нынче вот какая мода:
Девки сватают ребят.
И после лихого проигрыша гармошки грянули мужские и женские голоса:
Эх, чай-чики-брики!
Самовар-чики-брики!
Всю посуду-чики-брики
Перечикибрикала-а-а-а…
— Абракадабра какая-то, — рассмеялся Георгий.
— Ну почему же? Хорошо! — сказал Александр.
Они забрались в байдарку и, оттолкнувшись веслом, поплыли, высвечивая путь лучом фонарика, а сзади все звучали узоры гармошки и голосисто разливалась частушка:
Я любила, любить буду
Желтые ботиночки,
Я любила, любить буду
Шофера в кабиночке…
И снова:
Эх, чай-чики-брики!
Самовар-чики-брики!..
— Есть, конечно, своеобразная прелесть в этом примитивизме, — зевая, заметил Георгий.
— Да, — рассеянно сказал Александр. Ему казалось, что в мужских голосах он узнал голоса парней, которых видел у копра.
Валерка, свернувшись калачиком на носу, дремал…
После бани спалось в ту ночь беспамятно. Александру, когда его растолкала жена, показалось, что он только-только закрыл глаза, но в оконные проемы избы вливался молочный утренний свет, и жена сказала, что уже пять часов. Он сонно поднялся и вышел наружу. На берегу курил Георгий. Свободная от бревен озерная гладь шелковисто отливала отсветом восхода. Из лесу на разные голоса доносился четкий птичий посвист. Ныло зябко, никуда не хотелось ехать…
Они перебрались на другую сторону озера и, разгрузившись, разобрав и уложив в чехлы байдарки, все перетащили к узкоколейке. И вовремя: из чащи темного леса, коротко свистнув, вынырнул почти игрушечный зеленый мотовоз с единственным вагончиком и резво побежал по рельсам. Александр, за ним остальные подняли руки. Мотовозик сбросил ход и, словно споткнувшись, тормознул как раз напротив туристов. Из окна кабины высунулась крупная голова и затем — широкие, увитые мышцами руки с темными от масла ногтями. Опершись на локти, моторист молчал и глядел на людей. Лицо его было сурово, но серые глаза смотрели добродушно.