[64]». Вот идёт бывший товарищ старшины одного сословия, человек лет за 60, совершенно пьяный, две девицы в красных кофточках и шляпах-фурор ведут его под руки.
— Извозчик, на Знаменскую!
— Проходите, — отвечаю.
— Ах, ты… (непечатная брань).
Вот гласный Думы, даже оратор, с глазами осовевшими беседует с девицей под вуалью и с длиннейшим шлейфом.
Разговор начинается шёпотом, девица берёт гласного под руку и идут ко мне.
— Проходите, проходите, не поеду…
Шагает репортёр Р — ъ, догоняет кого-то. Я его окликнул. Обернулся, посмотрел и хочет идти дальше.
— Да подойдите сюда, — кричу я с козел.
Подошёл и не сразу узнал. Поговорили, посмеялись… Два франта захохотали, увидав, как «цилиндр извозчику руку подаёт».
— Вот так барин, а ещё в цилиндре, — гогочут франты, указывая палками на Р — ва.
Число «девиц» велико и не меньше разгуливает их «спутников» в виде сутенёров.
Устраивается охота за пьяными и полупьяными мужчинами, выходящими из ресторанов Лейнера, Лежена[65], Пассажа[66] и др. Девицы сговариваются с сутенёрами на счёт «охоты» и берут в соучастники извозчиков. Ко мне, например, подошли две павы со шлейфами и сделали такое приблизительно предложение:
— Ты нас катай по Невскому проспекту. Если к нам пристанут кавалеры и мы пересядем к ним в экипаж, то тебе скажем заплатить полтора рубля, будто ты нас из «Аркадии[67]» везёшь. А если никто не пристанет, ничего не получишь — все равно так ведь стоишь.
Этот «заговор» девиц с извозчиками против «замарьяженных», очевидно, весьма распространён, потому что по Невскому проспекту катается немало таких заговорщиков.
Уже солнышко появилось на горизонте и осенило своими лучами «пьяный» Невский. В окнах ресторанов свет горящих ещё ламп встретился с лучами солнца. На утреннюю прохладу начавшегося дня несутся из раскрытых окон голоса опьяневших посетителей, звуки органов и винно-табачные клубы, отравляющие воздух. Тошно и противно смотреть на эту картину бесшабашного, безрассудного и безобразного разгула, уменьшающего здоровье, силы людей, истребляющего деньги и превращающего человека в скота! С каждым часом приближающегося дня, картина становится полнее: девицы делаются все решительнее и нахальнее, прямо хватая проходящих «отравленных». «Отравленные» чувствуют себя все хуже и хуже, некоторые растягиваются на панели, другие садятся на тумбы, ступеньки подъездов… Костюмы растерзанные, шляпы измятые, ноги в грязи, физиономии измученные, страдальческие, хотя стараются делать улыбку, чувствовать веселье, удовольствие… Ведь не по обязанности же они напились и дежурят теперь на панели?!
Один франт с цилиндром на затылке стал на тумбу и кричит петухом. Дворник пробует его усовестить, он лезет целоваться, просить прощение. И тут же тростью по голове бьёт проходящую девицу… Та кричит, ругается, правда, не от боли, но для восстановления своей неприкосновенности и кончает требованием двугривенного на извозчика. Совсем особые нравы…
Замечательно, что извозчика никто не стесняется, и с ним не церемонятся, поэтому-то на козлах и можно наблюдать такие сцены, каких никогда не увидишь обыкновенным зрителем — безобразник пропускает «публику» и норовит выкинуть фортель, оставшись наедине с извозчиком.
Дебоши на Невском проспекте прекращаются только к 5 часам утра, когда разойдутся по домам последние посетители ресторанов, торгующих до 3–4 часов утра.
Я поехал по Невскому до Большой Морской к «Малоярославцу[68]»… Здесь стоял гусёк извозчиков от самого угла Невского до подъезда «Ярославца»; но за то на противоположной стороне Морской — ни души! Я тут и причалил… Посреди Морской разгуливал высокий статный городовой… Я пристально смотрел на него, но он меня сначала не замечал… Извозчики начали «цыкать» и пальцами показывать на меня… Городовой пошёл ко мне.
— Отъезжай, — довольно мягко сказал он.
Отчего он так тих, отчего не кричит и не махает «селёдкой[69]»? Я после спрашивал об этом «коллег», и они по-своему объяснили «мягкость».
— Ах, ты полосатый! Сунуть ему надо было…
Я «совать» никому не пробовал и не знаю, насколько прав извозчик, говоря о поборах дворников и «некоторых» городовых. Я подчёркиваю «некоторых», потому что и сами извозчики говорят только о некоторых пунктах, где «берут», а об остальных прямо заявляют: «нет, там не берут».
Что поборы со стороны двориков существуют, это можно утверждать положительно, потому что меня гоняли почти всюду, и если бы я был профессиональным извозчиком, то не выездил бы и рубля выручки, тогда как установленный хозяевами минимум 2 рубля 50 копеек и в праздник 3–4 рубля. Огромное большинство мест у подъездов абонировано извозчиками. С какой же стати дворник будет отдавать преимущество одному перед другим, если лично он сам не заинтересован? Да, наконец, при том широком бесконтрольном праве гонять извозчиков и записывать их нумера для взыскания штрафов, какое предоставлено всем дворникам и городовым, надо быть ангелами, чтобы не злоупотреблять этим правом. А что эти аргусы[70] в передниках, изображающие «власть», далеко не ангелы — это едва ли нужно доказывать!
После «Ярославца» я причалил к дому Армянской церкви[71]; дворник дремал; но едва я остановился, как он ленивой походкой подошёл ко мне. Подошёл и стоит, точно хочет сказать: «плати». Постоял с минуту и закричал: «пошёл прочь». Почти тоже повторилось у Пассажа, у дома Лесникова[72], у клуба сельских хозяев[73] и в других местах. Может быть, это «случайности», что меня гоняли, а другие подъезжавшие становились, — не знаю, но пробовать «дать» я все-таки не хотел. Я поехал в Лештуков[74] переулок, к дому № 13; хотел подождать седока и посадить за двугривенный. Подъезжаю, стоит извозчик и у ворот сидит дворник. Извозчик посмотрел на меня раз, другой.
— Ты чего подъехал, думаешь собрание тут?
— Нет, отвечаю, здесь барин один велел…
— Чего врёшь, кто тебе велел, я этого барина постоянно вожу и жду его…
— Ну, вместе будем ждать…
— А, любишь? Ишь выискался какой, ты сам себе заводи седоков, а не чужих отбивай… Иван Семёнович!
Иван Семёнович оказался дворник, дремавший у ворот. Без дальних разговоров послышалось знакомое «пошёл прочь».
Поплёлся к Фонтанке… Завернул налево и остановился у «Фантазии»[75]… Теперь я не пробовал становиться близко к подъезду, а проехал сажень двадцать и стал вдали около забора. Место тихое, но спокойное. Стал и опустил вожжи… Я просидел на козлах уже более шести часов и чувствовал лом в спине (хотя по спине ни от кого ещё не получал). Расположение духа становилось мрачное, боль в спине усиливалась. Надо заметить, что извозчичьи козлы не имеют никакой опоры для спины и так как сходить с козел строго воспрещается, то спинной хребет устаёт страшно. Я говорил по поводу этого с доктором Дв — м, который удостоверяет, что продолжительное сидение па козлах без опоры для спины безусловно вредно и может гибельно отразиться на здоровье. Спрашивается, почему бы не приделать к козлам спинки; ведь это стоит буквально грош, а существенно облегчает «работу» извозчиков? Неудивительно, что извозчикам приходится «отдыхать» в трущобах, вроде «Батума», «Персии» и т. п.
Я уже собрался было ехать, а, между тем, чуть-чуть не угодил от «Фантазии» в участок! Случай этот незначительный, сам по себе, интересен только как образчик безответственности извозчика…
Сижу, как я уже заметил, в мрачном расположении духа и неопределённо смотрю в пространство.
Выходит из «Фантазии» примадонна-певичка, «запевала» хора… Идёт пешком… одна… такая грустная, печальная… Я, грешный человек, забыл совсем, что сижу на козлах в извозчичьем наряде.
— Красавица, что не весела? — окликнул я.
— Ах ты нахал, — вскипятилась примадонна, — как ты смеешь меня красавицей назвать!? Какая я тебе, желтоглазый, красавица!!
— Да что ж тут обидного назвать «красавицей»? А вы вот уж ругаетесь…
— Я тебе морду побью, нахал этакий!
— Ну, ну, тише…
— Городовой, городовой! — завопила примадонна.
Явился дворник.
— Отправь его в участок, он меня обругал, — приказывает примадонна тоном, не допускающим возражения.
Я только хотел сказать, как было дело, а дворник уже сидит у меня на дрожках.
— Пошёл в 3-й Московский…
Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Ну, скажите, читатель, кто кому нагрубил, кто кого оскорбил? А ведь у меня никаких резонов господин дворник не принимает и слушать не хочет! Что ж я в 3-м Московском буду говорить? Потащусь прямо в «холодную». Какие, в самом деле, «разговоры» с извозчиком? Кто не знает, что все извозчики грубы до невозможности, скоты, нахалы, подлецы и т. д. и т. д. О чём тут говорить? Если поступила жалоба — значит, извозчик виноват; не ему же в самом деле верить, когда примадонна-певица жалуется?!
Делать нечего, пришлось каяться:
— Простите, говорю, сударыня…
«Сударыня» молчит… Снял шляпу, опять прошу:
— Извините…
— Пошли его к чёрту! — смилостивилась примадонна.
Дворник соскочил с дрожек, а я затпрукал, занукал, задёргал вожжами и погнал домой.
— Довольно на сегодня!
Вторая ночь была мною посвящена специально извозчичьим постоялым дворам, чайным и закусочным… Увы, одной ночи оказалось мало для обозрения притонов! На Петербургской и Выборгской сторонах я посетил всего по одному только притону, а на Васильевском острове, за заставами, на островах Вольном, Резвом и других вовсе не был. Эту неполноту я предполагаю возместить когда-нибудь другой раз, а теперь остановимся главным образом на гнезде и рассаднике извозчичьего промысла — Ямской слободе с Лиговкой, Обводным каналом, Песками, Коломенской улицы и прочее Здесь картины получались одна другой ярче и характернее… «Персия», «Сербия», «Дон»